Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

обязательно свидетельствует о теократии, понимаемой как верховная власть в руках священнослужителей. Они могли использоваться для институционализации, обоснования и укрепления власти родовой знати, отдельных «избранных богами» родов и лиц, богатых людей и т. п. или приводить к харизме, что теократии неравнозначно.

64

Нельзя, впрочем, не отметить с методической и логической точек зрения другую причину – уменьшение количества племен – участников походов Игоря и Святослава (по сравнению с названными и у Олега, и в первом походе Игоря). Возможно, это не «объективное свидетельство консолидации древнерусского государства, неуклонно поглощавшего племенные княжения» (Котляр, 1995. С. 39), а последствия кризиса 941–945 гг. и временного отпадения «племенных княжений». Кстати, последнее предположение представляется более логичным с учетом большого разрыва между самими событиями и их фиксацией летописцами, для которых могла быть понятной сама зависимость (или независимость) того или иного «языка» от Руси, но не нюансы степени интеграции с нею.

65

Кстати, Е.А. Мельникова более тонко понимает их сложную взаимозависимость: вначале власть вождей создается в том числе и для перераспределения, но затем именно доступ к последнему становится главным способом укрепления их власти и постепенного ее перерастания во власть государственную (политическую) (Мельникова, 1995. С. 20–22). Частная же собственность не на продукт общественного производства, а на его средства – явление гораздо более позднее и связанное с формированием классовых отношений.

66

В этом В.В. Пузанов прав. Но он не прав, когда универсализирует и в диахронном, и в типологическо-синхростадиальном аспектах обязательную четырехчленную структуру «дофеодального» общества. Всегда одно-два звена этой структуры имели перевес над остальными, по ним и определялась конкретная форма государственности и этап государствогенеза.

67

Конечно, если исходить из интерпретации конкретного материала и следовать теории полилинейности развития (даже в марксизме признавалось три пути политогенеза, а не один, как у В.В. Пузанова).

68

Это абсолютно верно и в настоящее время является одним из важнейших направлений историографии (см.: Щавелев, 2007; Шинаков, 20086; Петрухин, 2008). Однако ошибка в том, что обосновывающие права той или иной династии, рода, социального слоя на власть создаются, отбираются и «кодифицируются» весьма поздно (уже на этапе ранней государственности) профессионалами от идеологии, в нашем случае – христианской. На ранних же этапах государствогенеза сознательно вырабатываемой идеологии нет, а есть использование «сакральных» механизмов (ритуал, харизма, мистическое «посредничество» и т. д.) постепенно институциализирующей и монополизирующей свою власть правящей верхушкой. Для этапа же «сложных вождеств», когда для некоторых путей государствогенеза действительно превалируют «военные» механизмы, в качестве перехода между чисто «сакральными» и «идеологическими» механизмами можно констатировать появление «героического», конкретно-«дружинного» эпоса. В нем прославляются сила, удача, богатство, щедрость, а связь с богами и сакральные качества героя отходят на второй план, если вообще не исчезают. В итоге нельзя так усредненно говорить о «мифологизации» и «идеологизации», считая появление мифов, записанных в летописях, синхронно отраженным в них реалиям (если они вообще есть).

69

Если не считать в качестве такового «допущение контаминации двух сходных названий – скандинавского, служившего одним из обозначений варяжских дружин, и южного, которое служило одним из названий территории или/и населения Среднего Поднепровья», предложенное В.А. Бримом (Горский, 2004. С. 46; Брим, 1923).

70

Кроме работ курских историков и археологов, с которыми автор знакомился в основном по причине совпадения «северянской» тематики локальных исследований, в силу чисто «технического» фактора (место работы), он пользуется случаем, чтобы упомянуть работы ученых Брянской школы. Здесь рассматривались социальные основы государствогенеза (Поляков, 2002; 2005), атрибуты власти (Новожеев, 2006а, б), гендерный аспект (Полякова, 2005; 2006). На стыке последнего и максимально широкого компаративистского подхода (как части методологии политической антропологии) находится также статья автора о семейно-брачных механизмах государствогенеза (Шинаков, 2000в). Имеются и отдельные работы по правовым аспектам политогенеза (Пономарева, Шинаков, 2005).

71

Есть отрывочные сведения о славянах более ранних авторов, но не всегда ясно, о каких славянах идет речь, да и политической информации они не содержат (Калинина, 1994. С. 212–213).

72

Существуют и иные точки зрения о предшественнике писателей «1-й традиции» – «Анонимной записке», но тоже IX в. (Калинина, 1994. С. 221).

73

Подробную историографию вопроса см.: Новосельцев, 1965. С. 356–359. После выхода в свет этой книги появился еще ряд изданий, посвященных анализу восточных источников, например: Рыбаков, 1982. С. 172–235; Калинина, 1976; 1994; Новосельцев, 1982а. Из иностранных авторов следует отметить: Lewicki, 1977. Основная часть работы над источниками была проведена нами в 1986–1987 гг., и ее результаты частично опубликованы: Шинаков, 1987в; 1990а. Никаких существенных моментов, могущих служить основой для изменения основных выводов, с тех пор не появилось. Наиболее существенной публикацией (впрочем, преследующей совершенно иные цели) явилась статья Т.М. Калининой 1994 г. Небольшие работы, посвященные использованию части корпуса восточных источников для доказательства тех или иных исторических построений (с разной степенью новизны и доказательности), осуществлены Я.Е. Боровским и Ф.А. Андрощуком (Киев), А.А. Александровым (Псков), Т.М. Калининой и И.Г. Коноваловой (Москва), А.С. Матвеевым (Санкт-Петербург) и опубликованы, соответственно, в 1988, 1991, 1997, 1998 и 1999 гг. Актуальность такого использования наиболее хронологически приближенных к описываемым реалиям и беспристрастных восточных источников доказывают переиздание и перевод книг, в которых либо отождествляются русы и славяне и излишне «завышается» уровень их государственности (Б.А. Рыбаков, Л.Н. Гумилев и др.), либо постулируется отсутствие у восточных славян до прихода русов даже элементов государственной организации (Р. Пайпс), а то и вообще их, славян, физическое отсутствие в Поднепровье, где пересекались границы руси-скандинавов, тюрок, балтов, финно-угров (М.Э. Аджи).

74

По А.П. Новосельцеву (Новосельцев, 1965), в эту группу входят Ибн Хордадбех (846–885), Ибн Русте (903–923), Гардизи (50-е гг. XI в.), анонимный автор «Собрания истории» (XI в.) и ал-Марвази (XI в. – первая четверть XII в.).

75

В данном вопросе мы опираемся на «Каспийский свод сведений о Восточной Европе», а также на явные несовпадения описаний достоверно западных славян (Ибрагим Ибн Якуби и, возможно, ал-Масуди) и «славян» вообще (у авторов 1-й группы). Есть и другие мнения, они будут приведены нами ниже.

76

Здесь может быть выдвинуто возражение, что в данном случае имеются в виду славяне Дунайской Болгарии или Великой Моравии, но и те и другие до середины IX в. не имели, в отличие от восточных славян, зафиксированных контактов с русами, к тому