«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

несколько раз меня спрашивала, не болит ли нога? Но сегодня лучше гораздо – намазал на ночь ее йодом. Думаю походить немного. Астма чуть-чуть тревожит, гораздо меньше, чем весной. Раза два принимал эфедрин, а вчера и сегодня обхожусь.

Очень много работаю, с утра до ночи. Никогда так много не работал. Какая-то тревога меня охватила, хочу обязательно кончить третью часть, привезти ее в основном готовой. Работа эта напряженная, но совсем другая, чем та, что была в предыдущие года, сокращаю, правлю, кое-что дописываю.

Милая моя, хорошая, не знаю, нужно ли тебе это в эти дни, но знай, что я все эти дни думаю, думаю о тебе, всё возле тебя, знай хоть об этом. Думаю и о том, что было, думаю и о том, что впереди.

Здорова ли ты, как чувствуешь себя, болит ли голова, принимаешь ли лекарство? Что у тебя дома, теперь Лида уже вернулась, как отношения? Задаю тебе вопросы и задал бы еще десятки вопросов. Вот еще вопрос – узнала ли ты о Саше у Коли Т-го?

Сегодня утром передали по радио, что в Москве 2° мороза было, снег. Очень ясно себе представил московское утро, двор, деревья, опавшие мокрые листья.

Все московские тревоги не отошли, сидят во мне, будоражат. Вспоминаю твои руки, пальцы, ногти маленькие. Вспоминаю, как мы встречаемся, – в пальто ли ты теперь ходишь, в желтом жакетике?

Помни, Катюша, что я с тобой, думаю, думаю о тебе.

Целую тебя крепко, моя милая, хорошая. Вася.

Буду писать тебе.

9. X

22

[Октябрь 1959, Крымское Приморье]

Милая Катюша, получаешь ли ты мои письма? Я ведь ничего не знаю о тебе, как здоровье твое, как живешь ты, что у тебя дома?

Я по-прежнему работаю очень много, с утра до вечера. Погода была все эти дни очень плохая, дождь, ледяной ветер, сидел, не выходя из комнаты. Лишь изредка, на полчаса-час, проглядывает солнце, но оно какое-то зимнее.

Катенька, все я думаю о тебе, знаешь ли, чувствуешь это. Я не пишу тебе, но ты знаешь эти мысли. Пусть они будут с тобой.

Дорогая, хорошая, моя дорогая, моя хорошая.

Чувствую я себя в общем сносно – дыхание тяжелое, но не очень. Нога перестала болеть, но ходить не приходится в последние дни из-за погоды. Работаю с какой-то лихорадкой, никогда у меня не было такой лихорадки в работе, даже когда на фронте был и телеграф из Москвы требовал: скорей, скорей! Почему это пришло ко мне, сам не знаю. Может быть, от внутреннего ощущения, что вот-вот и закончу и сама работа того требует, рвется к концу.

А ведь дальше некуда будет спешить, телеграф не будет звать – скорей, скорей, и я отлично понимаю это, отдаю себе полный отчет.

Но ведь то, что я сейчас делаю, могу сделать я один, а там уж все будет делаться без меня, моя роль перестанет значить.

Вот, может быть, и поэтому спешу, чтобы сделать то, что должен сделать. Думаю, что если не сбавлю темпа, то к концу месяца справлюсь, поставлю точку.

Катюшенька, милая, хорошая, из Москвы еще не имел ни одного письма. Ничего не знаю, что и как там.

Тоскую по тебе все время, волнуюсь за тебя, мысли жгут, хочу тебя видеть, вспоминаю сотни, тысячи милых мелочей, а о главном не вспоминаю, ведь главное всегда со мной, во мне, не уходит. А о том, что не уходит, не вспоминаешь, а постоянно думаешь, постоянно чувствуешь.

Катюшенька, здорова ли ты, как твоя голова, болит ли по утрам? Как с Наташей, Лидой? Не простуживайся, моя дорогая, ведь в Москве в это время столько подлых гриппов.

Читаю я мало, может быть, оттого, что устаю, то ли книги какие-то неинтересные.

Целую тебя, моя родная, целую много раз, целую твои глаза, твои руки.

Твой Вася.

23

20 октября [1959, Крымское Приморье]

Дорогая Катюша, получаешь ли письма мои? Тревожусь я все время, здорова ли ты? Все ли здоровы у тебя?

У меня было какое-то суеверное чувство – в прошлом году, живя в Крымском Приморье, о стольких несчастьях и горьких потерях узнал. Вот вчера пришло первое письмо из Москвы от Феди – и едва открыл его, прочел: скоропостижно умер Субоцкий[1018]. Двадцать лет мы с ним были дружны. Вот и не обмануло суеверное чувство.

Я продолжаю много работать. Закончу здесь.

Погода в последние три-четыре дня резко улучшилась. Безоблачное небо, солнце греет, ветра нет. Я набрался храбрости, полез в воду – вода ледяная – 10°. Но ощущение приятное – не в воде, а после, когда вылез на берег.

Чувствую себя средне, подуривает сердце, может быть, оттого, что давление изменилось.

Вчера пошел гулять не к морю, а в горы. Ходить тяжело, но до чего прекрасно все, когда сидишь на высокой, пустынной горе, – море вдали, кусты шиповника, поздние цветы, шум ветра в сухой траве.

Боже, как хочется знать хоть что-нибудь о тебе. Катюшенька, милая моя, как ты там, что ты?

Говорил уже с санаторным эвакуатором об обратной дороге.

Говорит, что перед праздником большой разъезд, трудно достать билеты дикарям, обещал узнать; возможно, что удастся до праздника достать. Я напишу, когда все определится. Несколько дней назад неожиданно на берегу встретился приехавший с супругой из Коктебеля на экскурсию Твардовский. У него огромный синяк под глазом, скула залеплена пластырем. Я не подошел, повернулся и пошел в обратную сторону. Странно это, ведь были так дружны, и такое серьезное было общее дело, и не менее, а, может быть, более серьезное могло быть. Но вот так сложилось, встретились на берегу, и молча повернулся, ушел. И, знаешь, не ругайся, так оно должно было быть, и так оно и было, и иначе не могло быть. Это не дурной характер. Не из-за гусака поссорились Иван Иванович и Иван Никифорович.

Все думаю о судьбе своей работы, вот и вчера на горе думал о ней. Но не только о ней думал, сидя на горе. Думал о тебе. Казалось, вот ты рядом и видишь то, что вижу я, и слышишь вместе со мной тревожный крик птиц, готовящихся к перелету, и тихий звон высоких сухих стеблей. Как странно передается звук в горах – на дальнем склоне паслось стадо – так далеко, что коровы казались муравьями, а пастух был с просяное зерно. Но когда пастух покрикивал на коров, голос слышался ясно, совсем рядом. И ты его слышала вместе со мной.

Катюшенька, милая моя, любимая, хорошая моя, целую тебя крепко.