«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Будь здорова, не болей, прошу тебя, Катенька.

20. X

24

[Конец октября 1959, Крымское Приморье]

Здравствуй, Катюша, милая моя! Получаешь ли мои письма, родная моя? Так странно писать, не получая ответа. Словно глухой, который поет в дуэте. Может быть, не то, может быть, не так, – не слышу твоего голоса, моя родная, не знаю, что ты, не знаю, как ты, здорова, думаешь ли обо мне, вспоминаешь ли?

Ругаешь ли меня, помнишь, ты говорила, что ругаешь меня особенно крепко в метро? Часто ли ты ездишь, Катюшок, в метро сейчас? Милая моя, хорошая, а я все думаю о тебе, скучаю, хочу тебя видеть.

Погода очень холодная, часто почти на 0°, и солнце какое-то не крымское, а московское, зимнее – светит, но не греет. А главный враг – ветер, ледяной совершенно и очень сильный. Когда нет ветра, все же хорошо – и море, и горы в красном кустарнике, и красный шиповник на каменистом, глинистом берегу, и печальный крик чаек, и бакланы, ловящие рыбу в пустынных бухтах.

Катюшенька, продолжаю так же усиленно работать. Теперь уж вижу, что успею закончить до отъезда. Так это хорошо и так печально. Задумываюсь, как же я расстанусь с людьми, с которыми был связан каждый день в течение почти шестнадцати лет. Как печальна и неясна их судьба, и как печальна и неясна судьба моей работы.

Вот прочел вчера вечером слова индийского мудреца: «Выполняй предназначенную тебе работу, но не пользуйся ее плодами – работай, – не имея желания вознаградить себя, работай!»[1019]

Может быть, я не хотел и не хочу, но по этому правилу работал и я. Но ведь не для себя работает человек, и ведь только одного я хотел и хочу, чтобы работа эта была не для меня.

Но ведь жизнь идет, посмотрим, ничего я еще не знаю, как сложится.

То, что зависит от меня, я сделаю, да вот уже почти сделал, а то, что не зависит от меня, сделается. Что может сделать человек в том, что не зависит от него?[1020]

Катюшенька, хорошая и милая моя, как же ты живешь, здорова ли ты? Я до сих пор из Москвы не получил ни слова ни от кого, но это естественно, пока не волнуюсь, – письма идут очень долго, иногда на пятый день приходят.

Позавчера был очень холодный день и особенно свирепый ветер, и сотни ласточек бились в окна, залетали в форточки, не боясь людей, сидели, прижимались друг к другу. Видимо, еще не пришло время их перелета, а холод такой для них невыносим. А вчера немного потеплело, и они снова летают, ловят мошкару, замерзших все же не было.

Вчера прошел 18 километров пешком, шел один по тропинке и на протяжении всей дороги встретил лишь одного человека – пастушку. Она шла, искала коров своих, а за ней неотступно шли две овцы. Она мне жаловалась на них – куда она идет, туда и эти две овцы, не отходят от нее, даже привязывать их приходится. А овцы, пока она мне жаловалась на них, стояли рядом и тыкались в нее мордами.

Когда-то Леонид Андреев сказал своей матери, что писателю писать письма – все равно что почтальону гулять после работы, но, видимо, это не всегда так. Я бы тебе писал да писал, да, собственно, пишу да пишу – вот только получаешь ли ты мои письма?

Милая моя, родная, хорошая моя, все хочется спрашивать, задавать бесконечные вопросы, и насильно сдерживаю себя, зачем заполнять письмо вопросами, на которые нет ответного письма. Но ты ведь знаешь, Катенька, все эти вопросы, ты и отвечаешь на них, и я как-то шестым чувством получаю твои ответы, и они нужны мне, доходят до меня.

Целую тебя, моя милая, хорошая, крепко, будь здорова.

Вася.

25

24 октября [1959, Крымское Приморье]

Катюшенька, милая моя, хорошая, пишу несколько слов, спешу на почту.

Вот и прошли хорошие, солнечные дни, и снова холод, воет ветер, дождь идет.

Стосковался я очень по тебе, думаю о тебе день и ночь. Здорова ли ты?

А я чего-то простудился, два дня не выходил из дому, сегодня выйду.

Ничего о тебе, родная, не знаю. Как ты? Получил от Кати письмо, милое, но не вычитал о тебе ничего из него. Видимо, вы не разговаривали это время. Клара не пишет, а она мне обещала написать о тебе – хотя бы здорова ли ты. Меня это отсутствие писем от нее очень волнует, все думаю, не случилось ли с тобой чего-нибудь?

По-видимому, приеду в Москву на праздник, через день-два вылепится точно, на когда эвакуатор сумею заказать.

Напишу, когда узнаю. Хочу тебя видеть, родная моя, знать о тебе.

Целую тебя крепко, моя любимая, моя хорошая.

Вася.

24. X

26

28 октября [1959, Крымское Приморье]

Дорогая моя, хорошая Катенька.

Снова и снова спрашиваю себя, тебя, как ты живешь, здорова ли ты, получаешь ли мои письма, и снова, снова ни ты, ни я не отвечаем на эти вопросы. Меня очень волнует, что Клара мне не ответила на письмо, ведь только от нее я мог узнать хоть слово, два о тебе.

Мне последние дни все кажется, что произошли какие-то неизвестные мне события и что письма мои лежат на почте, а я их все пишу и пишу. Катюшенька, 4-го выезжаю. Давай встретимся с тобой 9-го, буду считать дни до этого часа – в половине шестого в Марьиной.

Мои труды здесь закончены, успел все, но, видимо, переутомился, пережал. Очень много хочется сказать тебе о своих мыслях и чувствах, связанных с окончанием работы. Но я уж скажу тебе обо всем этом при встрече. Очень трудно, я даже не представлял себе этого, писать письма и не получать ответов, переписка – совсем иное. А я их много написал уже! Катюшенька моя.

Сегодня снова хорошая, теплая погода. Как только теплеет, сразу же из земли появляются жуки, божьи коровки, кузнечики, ящерицы, летают бабочки. Они словно из бомбоубежища высыпают на улицу. И как только ударит холод, задует ледяной ветер – все мертво, голо, жизнь прячется, уходит.

Катюшенька, родная моя, я хочу всей душой надеяться, что ты здорова, что все в доме у тебя благополучно и что мы с тобой встретимся в день и час, которых жду с волнением и нетерпением.

Целую тебя, моя родная, много раз, целую крепко.

Вася.

28. X

Больше до отъезда писать не буду, целую тебя еще раз, моя милая, любимая.

27