Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон

И сейчас ему не нужны самоотверженные женщины, ему нужны самодостаточные и гордые. Самодостаточной женщине не нужно руководствоваться чьими-то указами и ожиданиями. Самодостаточная женщина знает себя и доверяет себе достаточно, чтобы говорить и делать только то, что нужно, а все ненужное – предавать огню.

Я предала огню заблуждения о том, что ответственная мать – это мученица. И решила для себя, что призвание матери – стать образцом для ребенка, а не святым ликом самопожертвования. Я прекратила быть матерью, гибнущей во имя своего ребенка, и стала ответственной мамой: той, которая учит своих детей, каково это – быть человеком, в котором жизни – до краев.

Кроме того, я избавилась от предубеждений, что только «полную семью» можно считать полноценной. Я заметила, что семья может быть какой угодно – разведенной, поженившейся снова, смешанной, – и все равно оставаться целой. А еще заметила, как много есть с виду «полных», но глубоко несчастных семей. Я поняла, что полноценной семья может считаться только в том случае, если сама не ломает и не вынуждает никого в ней скрывать свою природу, чтобы вписаться в семейный пейзаж. Семья полноценна, только когда каждый человек в ней чувствует себя полноценным. Я отказалась от жестких и закостенелых рамок в пользу подвижной и живой экосистемы, в которой каждый член моей семьи волен быть самим собой, меняться, расти и все равно оставаться ее частью. Полноценная семья – это не конкретное число человек, каждый из которых выполняет определенную роль, но возможность для каждого в ней чувствовать себя свободным и защищенным. Я освободилась от образа женщины, цепляющейся за предписанную обществом структуру семьи, и стала наконец той, которая стремится сохранить право каждого из членов своей семьи на возможность быть человеком во всю ширь.

Я перестала верить в то, что успешный брак – это брак, который длится до самой смерти, даже когда один из супругов или оба мрут уже от одного процесса. Я приняла твердое решение, что прежде чем снова принесу обет другому человеку, принесу его сначала самой себе и поклянусь, что больше никогда себя не покину. Ни за что на свете. Я и все, что во мне мое – вместе на веки вечные, пока смерть не разлучит нас. И мы покинем всякого, кто попытается нас разлучить.

Я перестала быть женщиной, которая верила, что ее должен дополнить кто-то другой, – в тот момент, когда решила, что я и так родилась целой.

Я развенчала свою драгоценную и такую удобную веру в то, что Америка – это земля свободы и справедливости для всякого, кто в них нуждается. И на пепелище этой идеи позволила родиться более широкой и честной, такой, которая включала бы в себя опыт американцев, которые совершенно на меня не похожи.

Я написала для себя новый завет о том, что значит – обладать крепкой верой. Отбросила мысли о том, что крепкая вера включает в себя наличие определенного набора убеждений, которые «спасут» меня и проклянут других. Перестала верить в то, что между мной и Господом существует некая иерархия посредников. Перешла от аутсорса к инсорсу[7]. Из уверенной во всем женщины, стоящей в оборонительной позиции в вопросах веры, я превратилась в любознательную, полную благоговения, с широко открытыми глазами. Крепко сжатые кулаки разжались, а руки раскинулись в объятия. Из мелководья на глубину. Утратив религию, я обрела веру.

Все эти заветы и памятки, которые я написала для самой себя, не являются правильными или неправильными, они просто мои. Они писаны на песке, так что я могу переписывать их в любой момент, когда почувствую, пойму или придумаю еще более прекрасную и истинную идею о своей жизни. Я буду заниматься этим до моего последнего вздоха.

Я – человек. А значит, моя природа в постоянном обновлении и становлении. Если я буду жить отважно, моя жизнь рассыплется на миллион фениксов, сгорающих дотла и восстающих из пепла. И цель моя заключается не в том, чтобы вечно оставаться такой, какая я есть, а в том, чтобы перерождаться с каждым днем, годом, моментом, в каждых отношениях, в каждом разговоре, использовать кризис как глину, из которой можно вылепить лучшую и истинную версию себя. Цель в том, чтобы неизменно предавать себя прошлую в пользу той, которой жизнь призывает меня стать в будущем. Я не стану цепляться ни за одну существующую идею, мнение, личность, историю или отношения, которые будут стоять на пути моего обновления. Не стану пугливо жаться к берегу. Ведь только оторвавшись от него, я доплыву до неизведанных, потаенных глубин. И так будет повторяться снова, снова и снова. Пока меня не настигнет последнее пепелище. И пока я снова не воскресну.

Часть третья

Свобода

Пепел

Мне тринадцать лет и у меня булимия. А значит, половину жизни я заплетаю косички, а еще половину набиваю себя едой и обнимаюсь с унитазом. Заплетать да блевать – так себе жизнь, если честно, поэтому по пятницам после школы мама возит меня в город к психологу. Она остается ждать в фойе, а я захожу в кабинет одна, сажусь в коричневое кожаное кресло и жду, когда психолог спросит меня:

– Ну как ты сегодня, Гленнон?

Я улыбаюсь и говорю:

– Все в порядке. А вы как сегодня?

Она делает глубокий вдох – как будто вздыхает всем телом сразу. А потом мы погружаемся в молчание.

На столе моего доброго, но несколько раздосадованного психолога я замечаю фотографию маленькой рыжеволосой девочки. Спрашиваю, кто это. Психолог смотрит туда же, куда и я, легонько касается рамочки и говорит:

– Это моя дочка.

Когда она снова поворачивается ко мне, лицо у нее изменилось, оно стало мягким и грустным.

– Гленнон, ты говоришь, что все в порядке, но ведь это не так, – говорит она. – Подобное пищевое расстройство может привести к смерти. Но об этом ты и так знаешь. Но ты не знаешь, что пока ты упираешься и не хочешь прочувствовать проблему, которая к этому привела, пока не хочешь вернуться в обычный мир, ты уже, считай, наполовину мертва.

Меня это задевает за живое. Во мне вскипает горячая волна, бурлит и рвется наружу. Я задерживаю дыхание и сжимаю кулаки, но кое-что все же вырывается, и мне это никак не сдержать. Я чувствую, как мои глаза наливаются слезами, и от этого окончательно прихожу в бешенство.

– А может, я очень стараюсь, чтобы все было в порядке. Может, я только