Гагарин - Лев Александрович Данилкин

Окружение всякий раз навязывало Гагарину понятную, инерционную групповую идентичность – часто комфортную и/или престижную (“физкультурник”, “металлург”, “полярный летчик”, “космонавт Первого отряда”): а он несколько раз за жизнь преодолевал эту “социальную гравитацию”, рано осознав, что идентичности – ситуативны. Многим людям удается освоить приемы мимикрии и осуществить адаптацию – но только некоторые способны раз за разом “избавляться от багажа” в надежде найти себе других “своих” – не ради комфорта, а ради выполнения новой задачи; “перепридумать себя” не ради скорейшего достижения состояния покоя – а, наоборот, чтобы превратиться в новый, другой инструмент деятельности.

* * *

И вот еще что: несмотря на весь трагизм истории этой семьи – на круг, в итоге, им повезло перескочить через самое страшное тридцатилетие – с 1918-го до, условно, 1948-го – без особых потерь, сохранив максимум популяции. Их не раскулачили и не сослали, они умудрились выжить, несмотря на то, что оказались в зоне столкновения двух огромных армий, а затем не умерли от голода в послевоенные годы.

Выжив – и заметив открывающиеся перспективы, они успешно воспользовались ими, выиграв таким образом от “идеального шторма” 1918–1948. В качестве благодарности своему партнеру – государству семья стала оплотом лояльности ему – и примером успешного симбиоза. Род Гагариных, пусть уже не такой большой, как раньше, процветает во всех отношениях – и, похоже, прочно вошел в число пресловутых “двухсот семей”, которые являются главными бенефициарами политического режима в России – и представляют верхнее сословие в стратифицированном российском обществе.

Глава 3

Литейная

Разумеется, гагаринское ПТУ теперь называется “лицей”, так что еще через 50 лет фраза “Гагарин, как и Пушкин, учился в лицее” наверняка не будет казаться такой нелепой, как сейчас. Так же эволюционирует и понятие “черт знает где”: в 1949-м Люберцы для москвича, живущего в центре, были то же самое, что Камчатка; сейчас это город, граница которого с Москвой – условность; скоро мы и вовсе перестанем понимать, почему биографы говорят, что Гагарин уехал из Гжатска учиться в Люберцы, а не – попросту – в Москву.

В 1949 году Люберцы представляли собой железнодорожную станцию и россыпь рабочих поселков вокруг одного большого завода и множества маленьких. Карточки отменили в 1947-м, но провизия и товары по-прежнему в дефиците, промышленность только-только перестала работать на войну, и конверсия происходила медленно. Всюду были “толкучки”, где дороже всего стоил трофейный ширпотреб. Огромное количество калек и нищих, часто одновременно.

Люберецкий краевед так описывает тогдашний центр города – привокзальную площадь с распивочным заведением “Голубой Дунай”, где собирались молодые ветераны войны. “Рабочие с ГЛЗ (Государственный Люберецкий завод) приносили для продажи дрова (обрезки досок и чурбачки). Целый ряд торговок предлагали «кофе» (из желудей) и «какао» (из шелухи от очистки зерен). Бабушки варили дома «питье». Заливали в утепленные чайники и приносили на площадь. Зазывали покупателей: «Кому горячий кофий!», «Покупайте, сладкая какава!». Тут же можно было купить вареную картошку с укропом, лепешки. Девчонки и мальчишки жевали жмых (остатки семян масличных растений после выжимания из них масла), чаще из подсолнечника”{3}.

После 1991 года малопрестижные профтехучилища часто выдавливали на окраины городов, однако Люберцы – исключение: лицей, приятное глазу здание казенной архитектуры, стоит посреди здешней хай-стрит, Октябрьского проспекта. Вымощенную площадку украшает постамент со скульптурой Гагарина. Судя по некоторой разбалансированности членов, космонавт изображен в состоянии не то невесомости, не то эйфории от успеха советской космической программы. Между пьедесталом и ногами – шар и некая железная лента, наверное, “орбита”. Памятник несколько лубочный, кто-то даже мог бы назвать его китчевым, однако это тот случай, когда примитивистская форма удачно отражает не “психологию” и “внутренний мир” персонажа, а коллективные представления о нем: над Люберцами парит трогательный человек будущего, ставший со временем добрым духом города, гением места. В 2010 году англичане, планируя праздновать пятидесятилетие первого полета в Лондоне, купили право сделать копию именно с этого памятника.

“Летом 1949 года Юрий окончил шестой класс. Ничего радостного в этом окончании не было. Беззаботные школьные годы прерывались почти на половине. Он все больше понимал, что не суждено уже будет ему первого сентября пойти в седьмой класс и сесть за парту… Семья Гагариных бедствовала. Деревенский домик, который в Клушине разобрали, а на окраине Гжатска поставили своими силами, состоял из кухни и двух тесных комнат; вторая была скорее боковушкой, чем отдельным помещением. А жило здесь восемь душ. Вернулись под родительский кров Валентин и Зоя. Зоя вышла замуж и родила дочь Тамару. Заработки у взрослых членов семьи были мизерными. Отец плотничал по найму в окрестных колхозах, часто с ним вместе надолго уходил и зять. Валентин работал монтером, но сорвался со столба и долго лежал в больнице с угрозой ампутации ноги”{2}. Тот же источник утверждает, что это отец, по сути, подтолкнул Гагарина ехать в Москву: “И Юре после шестого класса твердил: иди да иди в ремесленное”{10}. В конце концов многие бросали школу сразу после четвертого класса – обязательным тогда в СССР было лишь четырехлетнее начальное образование; дальше все решали родители.

Так или иначе, летом 1949-го Юрий – очень странно, что без предварительного письма или телеграммы – “прикатил к нам в Москву с деревянным сундучком в руках”{11}. К кому “к нам”? “Зацепка у меня была насчет Москвы. Там жил брат отца – Савелий Иванович, работавший в строительной конторе”{8}. Разумеется, это было рискованно – рассчитывать на жилплощадь и тем более помощь родственников. По-видимому, Гагарины надеялись на возможности дяди Савелия – который не то “работал на заводе имени Войкова”{14}, не то был директором завода “Красный радиатор”{12}. Хотя дочь дяди Савелия скромничает – “работал в строительной конторе, заработки маленькие”{11}; возможно, “Красный радиатор” возник в сознании Валентина Гагарина потому, что адрес дяди был 2-я Радиаторская улица, дом 2, квартира 4 (слишком много радиаторов для одного эпизода).

Так или иначе, встретили Юрия хорошо, сводили в Третьяковку и в цирк{11} – “показывали столицу со всеми ее красотами”{8}, однако когда стали выяснять, куда поступать, оказалось, что “сделать уже ничего невозможно: в Москве экзамены повсюду прошли”{10}.

“Но он не может снова вернуться в Гжатск! – горестным шепотом сказала жена”{10}.

Почему не может? Темная история.

Тут и возникли эти самые Люберцы:

“– Тогда остается ремесленное училище в Люберцах”{10}. “А затем я отвезла его в Люберцы…”{11}.

По правде говоря, весь этот эпизод не выдерживает никакой критики: свалился как снег на голову, неделю развлекались, потом спохватились, прослезились, но вспомнили про Люберцы – и утешились; Гагарины ведут себя так, словно они персонажи “Семейки Адамсов”, очень странно.

Есть, однако, альтернативная версия лета 1949-го – которая изложена никак не засвеченным в “Дороге