Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

по его мнению, начинается «философия дерзости», или «подрывной вариант низкой теории, которая пантомимически-гротескно выдвигает на передний план именно практическое воплощение» (180). Это теория, главное оружие которой – не анализ, а смех «антитеоретика, антидогматика и антисхоласта» (254). Главным аргументом в пользу философии киника является его образ жизни – минималистический по потребностям и скептически-скандальный по отношению ко всем правилам и условностям общества: «Очарование киническому образу жизни придает его необыкновенная, почти невероятная веселость» (261), – добавляет Слотердайк. Продолжение диогеновского кинизма Слотердайк видит в культурах карнавала (прямо ссылаясь на Бахтина), университета и богемы. Неокинизмом он называет современное искусство. Кинизм, по его мнению, предшествует цинизму (власти) – последний, по его мнению, рождается, когда власть присваивает и подстраивает под свои нужды кинизм: «Господский цинизм – это дерзость, которая сменила сторону» (195), – пишет курсивом автор «Критики цинического разума».

Д. Мазелла в книге «Как сделан современный циник» (The Making of Modern Cynicism, 2007) несколько усложняет концепцию Слотердайка, но и он определяет цинизм через отношения с властью. Вдобавок к «цинику-хозяину» (master-cynic), воплощению цинизма власти, Мазелла добавляет

цинических медиаторов, «агентов влияния», которые обеспечивают [криминальную] власть легитимностью. Члены этой группы имитируют цинизм власти больше от страха потерять свое положение… чем от желания захватить власть161.

Третий тип, продолжает Мазелла, составляют безвластные аутсайдеры: их цинизм является продуктом разочарования, отчуждения и недоверия; ведь они

инструментализированы политической системой, а их ожидания и желания постоянно втаптываются в грязь… отсюда их стремление держаться подальше от власти и по возможности избегать всяких с ней соприкосновений (10).

В отличие от Мазеллы А. Аллен видит в этом типе цинизма резерв для революционной политики: «Этот тип яростного недоверия может быть впряжен в революционную политику, если она действительно стремится изменить порядок вещей…»162

Советский социальный ландшафт богат примерами всех трех типов цинизма, как в сталинский, так и в постсталинский периоды.

«Большая советская энциклопедия» разъясняла (а современные интернет-словари ничтоже сумняшеся перепечатывают), что в

социальном плане явления цинизма имеют двоякий источник. Во-первых, это «Ц. силы», характерный для практики господствующих эксплуататорских групп, осуществляющих свою власть и своекорыстные цели откровенно аморальными методами (фашизм, культ насилия и т. д.). Во-вторых, это бунтарские настроения и действия (например, вандализм) социальных слоев, групп и индивидов, испытывающих на себе гнет несправедливости и бесправия, идеологическое и моральное лицемерие эксплуататорского класса, но не видящих выхода из своего положения и повергнутых в состояние духовной опустошенности.

При этом добавляется, что «коммунистическая нравственность выступает против Ц. во всех его проявлениях»163. Про коммунистическую нравственность в 1929 году писал и Бертран Рассел (и это представление своеобразно возродят современные исследователи советского субъекта):

Молодые люди в России не так циничны [как на Западе], потому что они в целом принимают коммунистическую философию, и у них есть великая страна, полная естественных ресурсов, ждущая, чтобы к ней приложили силы разума. Перед молодыми людьми разворачиваются карьеры, достойные их. Мысли о конце жизни не приходят в голову тому, кто в процессе осуществления утопии прокладывает трубопровод, строит железную дорогу или обучает крестьян вести фордовские тракторы по фронту шириной в четыре мили. Соответственно, российская молодежь полна бодрости и исполнена пламенной верой164.

Между тем именно циник является одним из центральных – и уже точно одним из самых многочисленных – персонажей советского общества, с 1920‑х годов и вплоть до его конца на рубеже 1990‑х. Именно их называли «мещанами», «обывателями», «приспособленцами», «блатмейстерами», «расхитителями социалистической собственности», «жуликами», «умеющими жить», «фарцой», «стилягами» и т. п. Циники были и конформистами, и тайными бунтарями – а вернее, именно цинизм позволял безболезненно совмещать конформизм с бунтарством. Из советского цинизма вырастает и позднесоветская «жизнь вне» / «вненаходимость» (по терминологии Алексея Юрчака, который дистанцирует этот феномен от цинизма), и советская коррупция, и путинская система власти.

Однако цинизм цинизму рознь, как и предупреждала Большая советская энциклопедия. С одной стороны, необходимо видеть систематический цинизм советской власти. Как писал Слотердайк, советский опыт предполагает соединение крайнего политического цинизма с марксистской утопией. Воплощением политического цинизма для философа является Великий инквизитор165:

он ведает, что творит, и ведает это с прямо-таки шокирующей ясностью <…> Понятие свободы, как то ведомо Великому инквизитору, образует ключевой пункт в системе подавления и угнетения: чем более эта система репрессивна <…> тем интенсивнее нужно вколачивать в головы риторику свободы (289, 291).

По мнению Слотердайка, ленинская и сталинская власть лишь модифицируют имперскую власть под видом радикальной перестройки:

Если при царизме узкая группа привилегированных лиц с помощью своего аппарата власти террористическими мерами держала под контролем огромную империю, то после 1917 года узкая группа профессиональных революционеров, оседлав волну пресыщения войной, а также крестьянской и пролетарской ненависти к «тем, кто наверху», сумела ввергнуть наземь Голиафа (375).

Сама логика сталинской системы была внутренне противоречивой, что приводило к постоянному разрыву между политической риторикой и практикой, которая и порождала эффект цинизма. Обобщая работы историков сталинизма, Николя Верт пишет:

1930‑е годы, этап формирования сталинизма как политической системы, были временем серьезных конфликтов между двумя формами организации и двумя логиками власти. С одной стороны, логика «административно-командной системы», государственного аппарата <…> С другой, откровенно деспотическая концепция управления делами страны, разделявшаяся Сталиным и его «ближним кругом»166.

Эти противоречия в известной степени являются глубинной причиной террора, который становится апофеозом цинизма власти. Ведь в 1930‑е годы категория «враг народа» лишается какой бы то ни было привязки к «эксплуататорским классам» и делается произвольной. Как пишет Ш. Фитцпатрик, термин «враг народа» попросту означал, что,

в отличие от предыдущих периодов, поиск врагов был теперь сосредоточен на коммунистической элите. Но в ином смысле, термин «враг народа» предполагал полное разрушение прежних концептуальных границ террора. У «врагов» больше не было никаких специфических признаков, подобных классу; врагом мог стать любой и каждый. Советский террор носил случайный характер167.

Славой Жижек, знакомый с опытом социализма изнутри, предлагает более нюансированную картину. Жижек доказывает, что отношение к идеологической доктрине как к маске, сквозь которую выглядывает хитрый глаз циника, встроено в основание советской системы. Разрыв утопической программы с реальностью и разболтанность административной системы, способной функционировать только при помощи насилия, по его мнению, с самого начала советской истории породили «шизоидную диффузию реальности». Так, например, в книге «Чума фантазий» (1997), сравнивая сталинизм с нацизмом, он писал о том, что

параноидальный нацист действительно верил в еврейский заговор, тогда как извращенные сталинисты активно изобретали «контрреволюционные заговоры» в профилактическом порядке. Величайшим сюрпризом для сталинского следователя было бы узнать, что его подследственный и в самом деле является немецким или американским шпионом. В сталинском обществе признания засчитывались, только если они были ложными168.

Речь идет не только о цинизме советской власти. Циничная власть также предполагает особый «контракт» с обществом, не исключающий и разочарованных аутсайдеров. По Жижеку, цинические двусмысленность и двойственность «запрограммированы» властью; субъекты власти должны испытывать радость и удовлетворение (jouissance) от жульнически добытого «запретного плода». Делинквентность, как водится, только на поверхностный взгляд недопустима, и плод не столь запретен благодаря намеренно неопределенной границе между законом и преступлением. Эти несколько абстрактные рассуждения философа подтверждаются современными социологическими исследованиями и историческими публикациями – о теневой экономике и о взяточничестве и коррупции, не менее органично встроенных в сталинскую административную систему, чем в брежневскую или путинскую