Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

трикстера (налицо отсутствие комического элемента), как полагает И. Герасимов, однако именно цинизм в его случае выступает не только как средство выживания, но и как средство самореализации – ограниченной, конечно, но тем не менее включающей в себя множество стратегий и практик, в том числе и творческих.

Разумеется, это не единичный случай. Например, М. Литовская в статье «Творческие возможности демонстративного конформизма советского писателя» рассматривает эстетические и поведенческие стратегии Валентина Катаева и Алексея Толстого, двух писателей, известных не только яркими литературными талантами, но и откровенным политическим цинизмом. Проанализировав парадоксы в творческом и политическом поведении писателей, исследовательница делает вывод, вполне совпадающий со слотердайковской характеристикой цинизма как мирного сосуществования в рамках одного сознания несовместимых форм субъективации:

Анализ параллельно создаваемых художественных и публицистических текстов Толстого и Катаева наводит на предположение о существующем в сознании авторов четком разграничении сфер деятельности: на искусство (область самовыражения, где возможно относительное своеволие при общем умении слышать голос власти) и службу (область подчинения требованиям государства). Профессиональные литераторы, ценящие своеобычность своего таланта, Катаев и Толстой четко разводили «свое» и «заказное», не превращая эту мыслительную операцию в предмет саморазрушительной рефлексии197.

Однако, вопреки (идеалистическим?) ожиданиям, циническая стратегия не разрушает их творчество, а, напротив, способствует развитию и росту их талантов:

…писатели подобного типа считали себя обязанными служить работодателю, то есть Советскому государству. Поняв и приняв условия работы с актуальной советской тематикой, они используют ее в своих интересах198.

Иллюстрируя этот тезис, Литовская в качестве примера приводит повесть Катаева «Маленькая железная дверь в стене» (1964), посвященную Ленину, а значит, вписанную в официальную лениниану, обеспеченную поездками писателя во Францию, Италию и Швейцарию (для «сбора материала»). Эта повесть, на самом деле, была первым экспериментом Катаева в радикально модернистской манере, впоследствии названной им мовизмом. Не говоря уж о том, что «Маленькая железная дверь в стене» – это, по выражению Литовской, «текст о том, из каких элементов писатель складывает историческое повествование, как пишется история, по сути разоблачительная для советской исторической беллетристики»199. Вывод, который автор статьи делает о стратегиях самореализации советского писателя, думается, приложим и ко всему феномену советского цинизма как глубоко амбивалентного явления, в котором разрушительные аспекты тесно переплетаются с живительными:

Конформизм, как предполагалось, должен был погубить талант, но этого не произошло. Размышления о компромиссе пример Толстого и Катаева переводит в иную плоскость: страшен только компромисс, чреватый исчезновением собственного голоса200.

Ни в коей мере не утверждая, что все советские люди, а тем более все советские интеллигенты были циниками, рискну тем не менее предположить, что именно с цинизмом связан достаточно массовый и, более того, жизнеспособный образец приспособления к условиям советской модерности, в свою очередь определяемой цинической доминантой. Используя терминологию де Серто, можно сказать, что в советском случае мы имеем дело и с цинизмом как стратегией власти, и с цинизмом как практической тактикой «антиподчинения»201.

Из культурной истории советского цинизма

История циника в советской литературе еще не написана, хотя здесь материала хватит на десяток диссертаций. Обозначим лишь важнейшие вехи. Конечно, несть числа негативным персонажам ранней советской литературы и, само собой, соцреализма, которые несут на себе каинову печать цинизма202. Их двусмысленность проявляется, в частности, в том, что именно «скрытые враги» часто являются рупором потаенных мыслей автора; особенно примечательно в этом смысле творчество Л. Леонова, ведущего «попутчика» и классика соцреализма: негативные герои в его произведениях почти всегда закаленные циники. Но они несут куда большую смысловую нагрузку, чем ходульные положительные персонажи.

Начав роман «Мастер и Маргарита» в конце 1920‑х годов, Булгаков, как известно, продолжал работать над ним до конца своей жизни в 1940 году. Однако в романе Булгакова никак не отразился тот слом в социальной и политической культуре, который, как считают многие историки, произошел в конце 1920‑х – начале 1930‑х годов и знаменовал начало сталинизма. Для автора «Мастера и Маргариты» 1920‑е и 1930‑е представляют собой гомогенный процесс именно потому, что роман сосредоточен на различных формах цинизма, в равной мере доминировавших и в культуре 1920‑х, и в культуре 1930‑х годов. Создав широкую панораму общества циников (о чем еще пойдет речь ниже), Булгаков возвел генеалогию цинизма к Понтию Пилату, и образ этого исторического персонажа стал смысловым центром библейских глав, затмевающим своей сложностью и подлинным трагизмом несколько картонный образ Иешуа.

Но кто такой Пилат? Классический циник! Меняющий маски, все понимающий и не делающий ничего, что могло бы повредить его карьере. Его расщепление на множество взаимно не связанных «персон» по Слотердайку («Днем – колонизатор, вечером – жертва колониализма <…> официально – профессиональный циник, в личном плане – чувствительнейшая личность» и т. п.) реализовано здесь буквально: внешний и внутренний голос Пилата, то, что он говорит, и то, что имеет в виду, постоянно находятся в поле зрения повествователя и постоянно не совпадают друг с другом. Важно подчеркнуть, что Афраний – в котором многие исследователи видят инкарнацию Воланда – не только является правой рукой Пилата, но и подчиняется ему.

Роман Булгакова, с одной стороны, противопоставляет советскому цинизму этос, воплощенный трикстерами – Воландом со свитой (смысл этого этоса мы обсудим в главе 4), а с другой – создает чрезвычайно привлекательный и глубокий образ циника, которому тот же трикстер служит. Рискну утверждать, что именно такая, по-трикстерски двусмысленная, игра с цинизмом и обусловила «культовый» успех романа Булгакова в 1960–1980‑е годы, когда социальный цинизм приобрел наиболее откровенные формы.

Культура 1970–1980‑х годов, причем как официальная, так и неофициальная, видела в цинизме главное социальное зло. Так, например, Солженицын в романе «В круге первом», переворачивая модель советского производственного/шпионского романа, показывал, как советская система требует от человека цинизма в качестве условия выживания и успеха и уничтожает тех, кто, как Нержин и особенно Иннокентий Володин, отказывается от цинизма. Андрей Битов в «Пушкинском доме» противопоставляет несовершенному, слабому, но тонкому и интеллигентному Леве Одоевцеву суперциника Митишатьева, задолго до Бодрийяра открывшего могущество гиперреальности симулякров и эффектно манипулирующего видимостями интеллигентности, культуры и исторической традиции.

Юрий Трифонов исследовал феномен цинизма практически во всех своих «городских повестях», причем по мере углубления анализа выяснялось, что оппозиция между современными циниками и идеалистами из поколения революции не выдерживает критики: Ганчуки и Летуновы, овеянные ореолом 1920‑х годов, при ближайшем рассмотрении оказываются не меньшими, если не большими циниками, чем их потомки в 1960–1970‑е. «Дом на набережной» представляет цинизм как единственную, по существу, стратегию, позволяющую «никакому», не одаренному ни талантами, ни семейными связями Вадиму Глебову добиться социального успеха и преодолеть классовые барьеры советского общества, разделяющие Дерюгинский переулок и Дом на набережной. Правда, его социальный успех оказывается оплачен разрушенными жизнями тех, кого он предал в борьбе с жестокими обстоятельствами. Во всех этих и многих других текстах и фильмах циник представлен либо негативно, либо амбивалентно; желания идентифицироваться с ним у читателя не возникает. Повествовательная перспектива молчаливо или декларативно отдает предпочтение идеализму, связанному либо с советской, либо с антисоветской системами ценностей.

Вехой в реабилитации цинизма стал двенадцатисерийный телефильм Татьяны Лиозновой по повести Юлиана Семенова «Семнадцать мгновений весны» (1973), снятый по прямому заказу КГБ203. Став культовым и разойдясь на многочисленные цитаты, этот сериал явно превзошел возложенные на него ожидания. Он не только прославил «вклад в Победу бойцов невидимого фронта», но и создал могущественный архетип, магию которого ощущают как последние советские поколения, так и первые постсоветские. По многочисленным слухам, именно популярность Штирлица сыграла не последнюю роль в выборе Путина как «наследника» Ельцина и в построении его публичного