Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский

Те почти бегом кидаются к нему и, складывая руки, просят юношу:

— Не убивайте нас, господин… Нам на вас кинуться господин приказал! Да, мы не виноваты! Он приказывает — мы выполняем. Это всё они, благородные, вас задумывали убить. А мы всего лишь шабесгои, нам что господин говорит, то мы и делаем.

— Я вас не собираюсь убивать, — успокаивает их молодой человек, — пока вы мне не переступите дорогу. Теперь за дело! Вы в амбар ступайте, там отсчитайте пять баклажек мёда. Несите их сюда, в телегу, после; потом всё аккуратно уложи́те.

Шабесгои поворочиваются к телеге, а из неё на них свирепо пялится патриарх, только пялится и ничего не говорит, но они явно боятся его и не решаются идти в амбар. И тогда Свиньин подходит к телеге и… бесцеремонно и деловито древком копья выпихивает старичка из телеги в грязь с простыми словами:

— Я ж вас просил освободить мне транспорт.

— Чтоб ты сдох! Проклятая свинья! — орёт Бораш, но шиноби на него уже внимания не обращает. Он оборачивается к шабесгоям. — Чего вы ждёте? Мёд сюда несите!

И вот на этот раз холопы уже реагируют на его слова. Они кидаются в амбар. Теперь же Свиньин обращается к женщине:

— Мне кажется, вы здесь одна остались, кто может козлолосей впрячь в телегу и кто телегой этой самой сумеет управлять успешно. Так приступайте к делу, ждать не будем, нам нужно с вами выехать быстрее.

— Мне надо братьям помочь и отцу, — отвечает ему Руфь мрачно. — Вон ты их как всех искровавил. Всех побил.

— Давайте-ка не будем пререкаться, ведь если вы тотчас не согласитесь… — юноша многозначительно поднимает палец, — я просто подожгу всю вашу ферму.

И это была идеальная стратегия, так как из-за телеги показалась голова Нисима и заговорила пылко:

— Руфь, делай, что он говорит. Слышишь? Увози, увози и мёд, и этого бешеного отсюда!

— А раненых бросить, что ли? — не сдаётся женщина, поворачиваясь к брату, а потом и к отцу. Но отец ничего ей не сказал, он, прикрыв глаза, лежал возле телеги.

— Говорю тебе, делай, что он говорит, иначе вот сейчас встану и нахлещу тебе как следует по физиономии. Кобыла глупая! — всё ещё из-за телеги и с раздражением настаивает брат, при том потряхивая пейсами и грозя сестре кулаком.

— Ты бы лучше убийце нахлестал! — резонно замечает ему женщина.

— Дура! Мне нельзя! — ярится Нисим. — Я первенец, надежда рода, — и он зачем-то добавляет: — Я своё первородство на чечевицу разменивать не собираюсь. Иди, говорю, за козлолосями, запрягай и увози его отсюда! Мы тут без тебя как нибудь… И не стой, — злится Нисим. — Не стой, кобылища, давай уже иди!

И слова первенца рода возымели действие на женщину; она, что-то бормоча по своему женскому обыкновению себе под нос и явно не соглашаясь с братом, пошла всё-таки к конюшням, а шабесгои уже вынесли из сарая первые две баклажки с мёдом.

Юноша же, чуть отойдя в сторону, оглядывался и ждал. Вокруг него валялись раненые, они стонали, но он не испытывал ничего, хотя, по сути, это была его первая настоящая схватка, в которой он дрался за свою жизнь. Но до него пока это не доходило, так как дело ещё не было закончено. И посему он внимательно следил за тем, как шабесгои вынесли из амбара ещё три баклажки с мёдом и после стали помогать Руфь, когда та привела под уздцы двух рослых козлолосей. Вскоре животные были впряжены в телегу:

— Пойду еды соберу, а то в дороге голодно и делать нечего, — мрачно сказала женщина шиноби, когда повозка была готова к путешествию. Она закинула в телегу узелок с вещами и хотела было уйти, но он её остановил:

— Мы всё приобретём в дороге. Садитесь и поехали уже. Нам дотемна добраться нужно в Ляды, а здесь дороги непросты совсем.

Он хотел побыстрее уехать с фермы. Уж больно гнетущая тут была обстановочка. Все эти стонущие раненые, все эти слёзы и злость окружающих. Одного шабесгоя уже послали за доктором, а Шауль и Нисим помогали двум раненым, и уже остановили кровь и даже унесли одного из них в дом, но всё равно тут было Свиньину неспокойно, и он хотел ухать отсюда побыстрее.

И она не стала с ним спорить, а только взяла вожжи в руки, но тут вернулся из своего легкого забытья сам Бораш Бумберг. Сыновья до сих пор почему-то не унесли отца в дом, шабесгои оттащили его от телеги, но Нисим что-то не торопился проявлять сыновью почтительность, и поэтому патриарх всё ещё лежал себе, отдыхал невдалеке от амбара. А тут он очнулся, открыл глаза, сразу оценил обстановку, понял, что телега уже уходит, и возопил:

— Убийца! Ты где?! Ты, что, убегаешь уже?!

— Да, уезжаю, мёд уже в телеге, — откликается юноша. — Чек за него вам передан уже. В расчёте мы, поэтому прощайте!

— Да ты что, сволочь?! В каком мы ещё расчёте?! — сипит патриарх. — А противоядие? Ты же обещал мне противоядие?!

— Ах да, чуть не забыл, — молодой человек подходит к нему и ставит рядом с ним баклажечку с коньяком. — Держите.

Старик хотел было уже схватить ёмкость, но его старческую руку опередила рука более молодая. И та рука была… Нисима.

— Я сам дам папаше противоядие, — заверил он шиноби, пряча коньяк. — А ты давай отсюда… Вези мёд мамаше, — и он кричит сестре: — Руфь, уезжай уже, а то и вправду дотемна не поспеете в Ляды! А у мамаши подумают, что мы мёд закрысили!

И женщина влезла в телегу и, даже не взглянув ни на брата, ни на отца, взяла в руки хлыст и очень даже со знанием дела щёлкнула им, а после рявкнула почти басом:

— А шокл (пошёл, погнали)! Покатили, окаянные.

Шиноби пошёл рядом с телегой, а потом поспешил вперёд и раскрыл перед нею ворота. А когда они покинули ферму, он снял торбу с плеч и закинул её в воз. Потом влез в него сам, уложил там копьё и устроился поудобнее. Теперь ему оставалось лишь довезти мёд до Кобринского. Так что половину задачи он уже выполнил.

— А шокл, давай-давай… Просыпайтесь, застоялые, бодритесь уже, — покрикивала на животных Руфь, снова погоняя их хлыстом, но голос её был печален, и шиноби показалось, что она плачет.

— Печалит что-то вас? —