Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн» - Тим Тейт

требования нацистского режима брали верх над чувствами тех, кем он управлял, то, возможно, мои настоящие родители отказались от меня по политическим причинам, а не потому, что они не любили меня (этого я опасалась больше всего). Это осознание в некоторой степени и утешало, и пугало. Каким-то образом я была связана с организацией, которая спустя почти шестьдесят лет по-прежнему вызывала страх и отвращение. Я мысленно добавила СС к растущему списку нацистских группировок, которые мне предстояло изучить.

В письме Лилиенталя заключалось еще больше сюрпризов. Понимая, как мало я знаю об устройстве «Лебенсборна», он объяснил, каким образом дети попадали в «Зонненвизе». Некоторые из них родились в родильных домах «Лебенсборна», после чего их доставили в Корен-Залис в рамках программы Гиммлера по увеличению численности рейха. Другие же, по всей видимости, были похищены.

Дети, появившиеся на свет в этом родильном доме, были немецкими детьми, незаконно рожденными в рамках программы «Лебенсборн» для передачи в приемные семьи или на усыновление. Но в Корен-Залисе находились и дети, которых вывезли из оккупированных Германией стран и которые предназначались для германизации.

Я никогда не слышала такого термина – «германизация». Зачем нацистам перевозить детей из захваченных стран? Меня всегда учили, что Гитлер и его приспешники считают жителей многих завоеванных государств в буквальном смысле «недочеловеками». И какое это имело отношение к моему прошлому?

Организация «Лебенсборн» работала с немецкими приемными семьями с намерением последующего усыновления после победоносного окончания войны. Падение Третьего рейха помешало реализации этих планов. Большинство этих иностранных детей вернулись на родину. Однако некоторые остались в Германии вместе с приемными семьями.

На то были разные причины. Некоторые родители любили свои приемных детей. Некоторые скрывали иностранное происхождение даже от самих детей из страха, что тех снова заберут или что они захотят вернуться домой. Они боялись потерять любовь и привязанность своих приемных детей. Кроме того, они хотели защитить их от враждебности и трудностей интеграции.

Часто именно по этим причинам детей не усыновляли после войны. А также потому, что у них часто отсутствовали необходимые документы.

Некоторые союзники не хотели отправлять детей обратно на родину против их воли, и они оставались в немецкой семье по согласованию с властями стран, откуда они были родом, потому что у них не осталось биологической семьи.

И тут Лилиенталь сбросил свою самую мощную бомбу.

Фрау фон Эльхафен, вы допускаете, что можете не являться этнической немкой? Я знаю ваше имя «Эрика Матко» и фамилию ваших приемных родителей «фон Эльхафен» из документов Федерального архива. Я более двадцати лет изучаю «Лебенсборн» и знаком с судьбами многих его детей.

Их имена упоминаются в списках, составленных «Лебенсборном» для германизации детей из Польши, Югославии и Чехословакии (в руководстве «Лебенсборна» их называли только Ost-Kinder[18]), а также в записях и заявлениях бывших сотрудников «Лебенсборна».

Хотя я не могу предоставить вам никаких документов (например, свидетельства о рождении), чтобы окончательно вас успокоить, у меня есть документы, говорящие, что вы, скорее всего, родом из Югославии.

Прочитав мое письмо, вы, возможно, спросите: что делать дальше? Я не могу дать вам ответ на этот вопрос. Но если хотите продолжить поиски, я буду рад помочь. Обращайтесь ко мне в любое время.

Похищение, германизация, Ost-Kinder: эти слова и понятия были мне настолько чужды, настолько далеки от предположений, которые я делала в начале своего расследования, что я не знала, как их воспринимать. Хотя австрийским властям не удалось обнаружить никаких следов семьи Матко в Бад-Зауэрбрунне или его окрестностях, я все еще верила, что поиски моего прошлого каким-то образом приведут меня в Австрию. Эта мысль утешала: благодаря времени, проведенному в Инсбруке, страна казалась мне знакомой. Не было и языкового барьера: в Австрии немецкий являлся национальным языком. Мне предстояло начать все сначала – и на языке, которого я даже никогда не слышала. Хуже того, сама Югославия перестала существовать: последняя из бывших стран железного занавеса распалась в результате кровопролитной гражданской войны, а затем рассыпалась на ряд новых более мелких государств. С чего же мне начать? И как?

Я решила поверить Георгу Лилиенталю на слово. Я написала ему и попросила совета. На протяжении всего моего путешествия в прошлое мне повезло находить людей, которые были готовы потратить на меня время и поделиться опытом. Это позволяло мне, пусть неуверенно, но делать один шаг за другим. Доктор Лилиенталь стал первым и, вероятно, самым важным из моих проводников. Он сказал, что мне следует написать в два немецких министерства в Берлине – иностранных дел и внутренних дел.

Он помог мне составить письма, в каждом из которых я объясняла свою ситуацию и излагала свое предположение о том, что попала в программу «Лебенсборн» из бывшей Югославии: я просила помочь установить контакт с их коллегами в Восточной Европе.

Мои просьбы остались без внимания. Оба министерства прислали резкие и бесполезные ответы, в которых сообщалось, что они ничего не могут для меня сделать. Единственное, что они посоветовали, так это написать в правительство Словении – нового государства, возникшего в центральной части Югославии, некогда контролировавшейся гитлеровским рейхом.

Примерно в то же время я получила ответ на свой первоначальный запрос в Федеральный архив. В нем тоже не оказалось ничего полезного: государственные архивы настаивали на том, что у них нет никаких сведений, которые имели бы отношение к моему прошлому. Складывалось впечатление, что ни одно государственное учреждение не было заинтересовано в том, чтобы помочь мне разобраться в моей истории. Поскольку я знала, что Георг Лилиенталь уже нашел в тех же архивах документы, касающиеся Эрики Матко и «Зонненвизе», стало ясно, что немецкие официальные лица неохотно говорили о «Лебенсборне». В течение следующих нескольких месяцев я неоднократно сталкивалась с этим нежеланием.

Георг Лилиенталь указал мне на два других, менее известных сборника документов, в которых, по его словам, я могла бы найти информацию о «Лебенсборне». И он согласился воспользоваться своими связями, чтобы выяснить, кому мне написать в Словению.

Оглядываясь назад, я понимаю, что это был поворотный момент в моем расследовании: отныне пути назад уже не было. Когда я начала копаться в коробках с пыльными бумагами, хранящимися в архивах современной Германии, было невозможно предугадать, какие скелеты я могу потревожить, какие секреты я могу вытащить из глубин. В этом и заключается преимущество ретроспективы. В то время я не задумывалась о том, что делаю. Я так долго старалась не размышлять о своем прошлом, что теперь была исполнена решимости раскопать всю имеющуюся информацию о себе и о тех, кто меня воспитал.