Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

Ссылки на семейные традиции и преемственность, о чем она знала со слов и Федора и Марфы Васильевны, почему-то казались ей самыми оправдательными. Когда заходил разговор о том, почему у Федора Трофимовича нет близких друзей, Надежда Львовна отвечала, что у его братьев тоже нет друзей; когда спрашивали, почему он так неохотно ходит в театр, она, хотя и подшучивая над этим, отвечала: «У них в семье не любили тратить деньги попусту»; когда близкая подруга сказала: «Знаешь, твой Федор какой-то сам за себя. Поэтому-то он и людей не любит. Но не всех — ловких, жуликоватых, я заметила, он уважает…» — Надежда доверительно ответила: «Отец-то купец был! Хоть и мелкий, но они все такие!»

Та же подруга, наслушавшись этих оправданий и объяснений, как-то сказала:

— Слушай, зачем ты это? А если бы он убил человека, ты бы тогда объяснила, что и дедушка и двоюродный брат у него тоже были убийцы. Тебе от этого легче, что ли?

Нет, конечно, не было легче, но ей казалось, что ее опрометчивость в выборе мужа как бы раскладывалась и на его родню.

— Пойми! — говорила та же близкая подруга. — Таких странных браков, как твой, не один!.. У нас, помню, дома в детстве была одна милая, но какая-то уродливая собака. Отец всегда объяснял: «Это помесь дога с чемоданом». Вот и у вас, ты меня прости, то же… Но надо искать какой-то выход… Жить с человеком чужим тебе по духу, жить без любви — разве это достойно?..

— Это не так просто… — отзывалась Надежда Львовна. — Он ко мне добр, заботлив…

«Ей хорошо так говорить! — думала она после ухода подруги, сказавшей ей много прямых, неприятных слов. — Она одинока, поэтому так легко, с маху судит! А если бы была на моем месте!..»

Надежда утешала себя — всегда досадно, когда кто-то показывает на твои ошибки. Но ведь это правда! Много позже, в разговоре с молодой Щегольковой, она сама осудила женщин, боящихся выйти из-под крыла, даже если оно чужое…

Но тогда еще ей не хотелось принять осуждение подруги, хотелось оправдаться, самоутешиться. И, оставив утешение о семейных традициях, она взялась за новое: нет, Федор не безнадежен, его можно как-то изменить, сделать ближе к себе. Она прочла немало книг, посмотрела немало фильмов о перевоспитании. Правда, там, в книгах и в фильмах, речь обычно шла о подростках, но Федор по своему духовному развитию, в сущности, тоже еще был несмышленыш. Она вспомнила давнишнее сравнение: рояль с веревками. Кто знает, может, удастся натянуть настоящие струны?..

И она стала с ним заниматься. Она водила его на лекции в Политехнический, на спектакли, давала читать книги. И не просто водила и давала, а старалась расспросить о впечатлении, чтобы Федор поразмыслил, призадумался. Ученик был не из способных — она-то знала это, — но терпению ее учили еще в педагогическом институте.

— Ну, как тебе понравилась главная героиня?

— Ничего… Аппетитная такая бабенка.

— Я не о том. Права она была или не права?

— Ну, конечно, права. Раз работа ей неинтересна, мало дает…

— Да, но она своим уходом подводит товарищей.

— Ах, оставь! — и Федор махал рукой. — Это все красивые слова! В жизни все иначе. Придись это мне, и я бы то же сделал…

— И не было бы совестно?

Федор задумывался, и она радовалась, что зацепила за что-то живое, душевное, доброе. По его красивому, голубоглазому, дородному лицу проходили отблески каких-то мыслей, чувств…

— Не то что совестно… — начинал он, — а муторно и хлопотно! Ведь как будет? Начнут меня прорабатывать, а ты виновато стой и раскаивайся! А эти проработчики сами так же сделали бы! Но для показа, для красивых слов они, конечно, соловьями бы разливались. Противно! Не люблю… Это не мне, а им должно быть совестно!

— Так что же, на земле добра нет? Только в него играют?

— Ну, это, знаешь, уже философия! А мы, как говорится, «гимназиев не кончали»… Ты не помнишь: семга у нас в холодильнике осталась? Хорошо бы сейчас прийти домой да под семгу хватить…

3

Подобных разговоров — по увиденному, по услышанному, по прочитанному — было немало, и у воспитанника что-то пробудилось, зашевелилось; во всяком случае, он стал думать, чувствовать как-то лучше. Надежда Львовна радовалась.

Но, оказалось, преждевременно.

В тот год в меховой торговле не было меха, и на витринах, спустив толстые, пушистые хвосты, висели только чернобурки, пугая прохожих четырехзначными ценами. И вдруг на всех прилавках меховых магазинов появились цигейковые мужские шапки вроде поповских камилавок. Их стали быстро разбирать, в том числе и женщины: особым кокетливым надломом они делали их пригодными и для себя.

Попали шапки и в магазин головных уборов, где директорствовал Федор Трофимович перед своей поездкой на целину. Он разделил полученный товар на три части. Одну пустил на полки, в обычную продажу; другую с хорошей надбавкой отвалил приезжим молодцам, и те, запихав черные и коричневые камилавки в чемоданы, разъехались по далеким базарам; третью — просто и безобидно — попридержал.

— Все-таки эти слесари-частники сплошь жулики! — сказал однажды Федор Трофимович, хлопоча в ванной комнате. — Ты смотри, Павел хотел поставить весь немецкий душ, а здесь только смеситель воды немецкий, а краны собрал из разного барахла… А я, дурак, кроме оплаты еще ему и шапку из магазина дал, как обещал…

— Это что-то ты переборщил! — отозвалась Надежда Львовна. — Ведь сколько шапка стоит!

— Так не бесплатно же. По нормальной цене…

— Почему же ты тогда говоришь, что «дал»? Он мог и в другом магазине купить.

— Хватилась! Шапки эти давно везде распроданы. А я попридержал десятка полтора-два для нужных случаев… Ну, кому-нибудь в виде благодарности…

— Подожди, это значит… — Лицо Надежды Львовны потемнело. — Это значит, если называть вещи своими именами… Ну, в общем, это нечестно! Какое-то жульничество…

Федор Трофимович, несмотря на хмурый взгляд жены, на ее обличающий тон, не мог не рассмеяться. Вот святая простота! Все равно как если бы бежал слон или пусть даже собака и ненароком лапой придавили какую-нибудь букашку — разве это грех! Ему, понаторевшему уже в более сложных торговых комбинациях, просто смешно это слушать. Да что там сложные комбинации! В сравнении даже с таким нехитрым делом, как шапки, отданные с накидкой приезжим перекупщикам, это попридержание товара — такая безобидная чепуха! Это и святой сделает…

— Ну, зачем такие слова! — с простодушной улыбкой сказал он. — Какое же