Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

— Иван Николаевич, — сказала Сима, — как же наконец устроится дело с этажерками?

— А в самом деле, товарищ Лаврентьев, — вмешался тот же покупатель, — как быть с этажерками?

— Все время спрашивают, — продолжала Сима. — И почему-то именно у нас!

— А где же еще спрашивать, как не в книжном магазине? — рассмеялся Лаврентьев. — Ведь это так естественно! Будут, Сима. Так и отвечай, что будут. Наладим выпуск и этажерок, и письменных столов. Самураи, видно, не имели и не читали книг, а пролетариату, верно, было не до того. Во всем городе полтора десятка этажерок, что находились в состоятельных домах, — это я вам серьезно говорю. Но сейчас, Сима, для нас важнее выпускать столы кухонные и обеденные, ведь не можем же мы столоваться на японский манер, сидя на корточках?

— И — табуретки, — вставил все тот же покупатель.

— И табуретки, — согласился Лаврентьев.

На улице он, полуотвернувшись от ветра, с горечью проговорил:

— Зона пустыни, — И обвел вокруг рукой. — Пятьдесят лет здесь не было ни одной книги на русском языке. Пятьдесят лет. Нам приходится начинать все от нуля, будто в выжженной зоне!

Здание, куда мы затем вошли, было просторное, высокое, с застекленным потолком. Железные балки в вышине были покрыты сизым инеем. На балках сидели, нахохлившись, воробьи, которых загнала сюда непогода. Один из углов помещения занимала большая кирпичная кладка, возле нее двигались десятка два рабочих. Одни из них подтаскивали кирпич, другие размешивали глину в широких деревянных ящиках, третьи занимались кладкой. Посреди помещения топилась, отчаянно дымя, печка, сделанная из большой железной бочки.

Это и было строительство хлебозавода.

К нам подошел прораб в измазанной глиной и кирпичной пылью телогрейке. Это был невысокий, очень подвижной старичок с явно хитрыми глазками, глубоко спрятанными под косматыми нависшими бровями. Ему не стоялось на месте, он все будто порывался уйти от нас, вернуться туда, к кладке, к своим неотложным делам. Или он просто хитрил?

Я думал, что Лаврентьев первым делом спросит общепринятое «Как дела?», но он спросил хотя и это же, однако иными словами:

— Сколько сегодня не вышло на работу, Филипп Степанович?

Старик, как мне показалось, с некоторым удивлением и легкой обидой переспросил:

— Это у нас-то, Иван Николаевич?

— Разумеется, у вас.

— Мы и не при таких условиях кладку давали, Иван Николаевич, — вдруг с достоинством и совсем без суетни ответил старик. — Бывало всяко. Что в Магадане, что в Охе…

— Раствор не перемерзает, Филипп Степанович?

— Для нас такой градус не опасен. Вот, бывало, в Магадане… Да ни в жизнь не допустим. Метет оно, конечно, вполне нравственно, а градус — на должной высоте… тепло то есть.

Лаврентьев прошел к печникам, поглядел на их слаженную работу, спросил прораба:

— Показатели опять не вывешиваете? Где партгрупорг ваш?

— Готовим, готовим, Иван Николаевич, будь спокоен. А парторг наш в управление пошел для утряски вопросов. Какая же работа без вопросов? А показатели от нас никуда не уйдут, была бы кладка вовремя сделана. А что касается процентов, мы их в голове держим, каждый то есть.

— Смотри, Филипп Степанович, — улыбаясь, пригрозил Лаврентьев. — Припомню я тебе эти проценты, припомню доску показателей.

— Оно, конечно, так, Иван Николаевич, — охотно согласился прораб. — Ваше дело такое… Ты бы там, Иван Николаевич, шуганул снабженцев.

— А чем ваши деятели занимаются?

— Это верно.

Затем они заговорили о том, что штукатуров пора перебрасывать сюда с другого объекта. «Хотя бы частично», — добавил прораб. А потом — приниматься за установку деревянных конструкций.

— Думают они нам сдавать стойки конвейеров? — спросил прораб, вкладывая в словечко «они» и иронию, и тревогу, и сомнение в умственных способностях тех людей, которые делают эти самые стойки.

Лаврентьев заверил, что «думают». Прораб выразил определенную уверенность в том, что кое-кого из «них» необходимо «прошерстить». Лаврентьев согласился, что «прошерстить» никогда не вредно, было бы за что. Прораб снова выразил уверенность, что «за что» всегда можно найти, была бы охота и необходимость.

— Дипломат ты! — рассмеялся Лаврентьев. — И вдобавок иезуит.

Прораб ничуть не обиделся. Наоборот, сказал:

— Послушайся меня, старика.

Потом мы пошли взглянуть, как в специальной пристройке устанавливают паровой котел. А на улице, задыхаясь от ветра, Лаврентьев говорил:

— Хлебозавод будет у нас механизированный, и хлебную проблему решим окончательно и надолго. Хотя город, безусловно, будет расти беспрерывно. Перспективы у нас огромные! Под боком — шахты, в районе полным-полно добрых земель — поднятых и неподнятых, луга есть, пастбища, свой лесокомбинат, крупнейший на Сахалине, бумажный комбинат… И так далее. Найдена качественная глина, развертываем строительство кирпичного завода, будем обеспечивать не только себя, но и область… Но сейчас — быт, быт, быт… За что ни возьмись — все надо переделывать на свой, на русский лад. Жилье — по-русски, бани — по-русски, те же самые табуретки… а вилки-ложки-плошки… Ведь не всяк, едучи сюда, нагрузился домашним скарбом. А с Большой земли всей этой мелочи не завезти. Самим надо организовывать. А вот и редакция. Не были еще? Зайдем.

Знакомый ритмичный гул плоскопечатной типографской машины, знакомый запах краски, керосина, свинца и бумаги. По узенькой деревянной лесенке, которая подрагивала в такт машине, мы поднялись на второй этаж. В просторной комнате стояли только два некрашеных стола и несколько стульев. За одним столом девушка в меховой шубке окоченевшими руками стучала на пишущей машинке. Рядом сидел молодой человек в распахнутой кавалерийской шинели и кубанке с малиновым верхом и диктовал машинистке. Сидел он, широко расставив ноги в щеголеватых ботфортах, кубанка лихо сдвинута на затылок, и вообще казалось, что ему неохота расстаться со всеми этими милыми его сердцу военными атрибутами. Повсюду — на обоих столах, на полу, на стульях — лежали кипы писчей бумаги, груды книг и газет.

Увидев нас, молодой человек легко и пружинисто, по-военному встал.

— Ну, знакомьтесь, братья-газетчики, — сказал Лаврентьев.

Мы познакомились.

— Как наш третий номер? — спросил Лаврентьев.

— Вторая полоса сверстана. Хотите посмотреть? — Редактор шагнул к своему столу, подал влажный оттиск газетной страницы. — К вечеру сверстаем первую, ночью дадим тираж.

— Смотри соблюдай график, — сказал Лаврентьев, пробегая взглядом по заголовкам. — Умри, а по средам и субботам чтобы рано утречком читатель имел свежий номер «Большевика»… как это у вас говорится: «пахнущий типографской краской». И ты, пожалуй, позабудь, что под заголовком у тебя значится: «Год издания первый». — Он сложил губы трубочкой, шумно подышал. — Чернила в редакции не замерзают?

— Пока еще нет, — смущенно отозвался бравый редактор, не зная, куда клонит секретарь райкома. — Но мы с Зиной крепкие, не простудимся. Так сказать, самоотверженный труд…

— Кому он нужен, такой самоотверженный труд? — возразил Лаврентьев. — Вот ты бичуешь разгильдяев, — он пощелкал ногтем по газетной странице, —