Оправдание литературы: Этюды о писателях - Геннадий Моисеевич Файбусович

«Твой старик обнимает тебя», — подписывает он последнее письмо от 4 мая 1880 года Мопассану, литературному воспитаннику, почти сыну. Через четыре дня он скончался от инсульта — с пером в руках, 59 лет от роду, оставив 30 тысяч исчерканных страниц рукописей, среди них неоконченный роман «Бувар и Пекюше». Гюстав Флобер был найден мертвым у подножья своего стола-алтаря утром 8 мая 1880 года.

Достоевский — в меру

1

Что-то должно было перемениться к осени 1971 года, если в руководящих инстанциях решили отпраздновать 150-летие Федора Михайловича Достоевского по высшему разряду. На торжественном заседании в Большом театре тогдашний официальный литературовед Борис Сучков возвестил о реабилитации автора «Бесов». Еще недавно роман считался клеветническим, порочащим революционное движение. Автор был заклеймен Лениным: «архискверный». Теперь оказалось, что писатель развенчал не настоящих, а ложных революционеров — анархистов и заговорщиков, то есть в конечном счете совершил благое дело.

Много лет прошло с тех пор. Снова, теперь уже в третий раз, переставлены знаки. Но манера читать и толковать Достоевского в послесоветской России в принципе осталась прежней.

Роман «Бесы» — урок и предостережение: Достоевский предсказал русскую революцию. Предвидел, провидел судьбу России в ХХ веке, предвосхитил то, что не снилось никому из русских писателей, а заодно и европейских. Как в воду смотрел.

Дальше — больше, и сегодня мы слышим уже нечто вполне апокалиптическое: мрачная весть Достоевского выглядит чуть ли не как Откровение Иоанна.

…Вся русская история есть тому подтверждение. «Бесы» — и большевики, меньшевики, эсеры. «Бесы» — и февральская революция, и октябрьский переворот. «Бесы» — и Гражданская война; коллективизация; организованный на Украине голодомор. «Бесы» — и террор 37-го, и так называемая «борьба с космополитами». «Бесы» — и «дело врачей». Каждый раз на историческом повороте, вплоть до наших дней, Россия могла найти аналог случившемуся в «Бесах». И до сих пор, увы, находит.

Н. Б. Иванова // Знамя. 2004. № 11

2

Скучновато (по правде говоря) всё это читать. Высказывания в этом роде, хоть и не в такой утрированной форме, не новость. Отождествление персонажей романа с теми, кто готовил революцию и октябрьский переворот семнадцатого года, давно стало общим местом. В дневнике известного кадетского деятеля А. И. Шингарева, убитого вместе с Ф. Ф. Кокошкиным «революционными матросами» в Мариинской больнице в январе 1918 года, Ленин уподоблен Петеньке Верховенскому. На значительном историческом расстоянии нам легче оценить меру правдоподобия подобных сближений, или, лучше сказать, их неправдоподобия. И народовольцы, и русские социал-демократы, и большевики были, конечно же, людьми другого склада и другого образа мыслей, чем компания, собравшаяся в доме Виргинского. Собрание «у наших» нельзя даже назвать пародией, ведь условие хорошей пародии — узнаваемость, черты сходства с пародируемым образцом. Верховенский-младший, конечно, не Ленин (скорее уж Петр Ткачев, узнавший себя в романе). Как бы ни скомпрометировала себя в наше время революционная идея, с каким бы отвращением мы ни взирали сегодня на иных из ее адептов — с персонажами Достоевского у них мало общего. Вся концепция революционного брожения и движения, какую хотели вычитать из романа, — и прежде всего уверенность в том, что революция — результат заговора, не будь «бесов», не было бы и катастрофы, — всё это похоже на историческую действительность не больше, чем суд в романе Кафки «Процесс» похож на австрийскую юстицию начала ХХ века. Короче говоря, если мы хотим понять причины революции, оценить суть и облик порожденного ею советского режима, — Достоевский нам едва ли поможет.

Но дело даже не в этом, а в том — и это всего печальней, — что при таком вычитывании «идеологического вывода» у Достоевского (выражение М. М. Бахтина) теряется то, что бесконечно важней всевозможных мнимых или действительных пророчеств. В том-то и дело, что Достоевский-романист — не писатель «монологических форм», если воспользоваться еще одним термином Бахтина. «Сознание критиков и исследователей до сих пор порабощает идеология, — писал он еще в 1927 году. — Художественная воля не достигает отчетливого теоретического осознания».

3

Человек предполагает, а Бог располагает; человек — автор с публицистическим даром и пламенным темпераментом — проектирует одно, а бог, именуемый Искусством, распоряжается наличным материалом по-другому. Мы давно потеряли бы интерес к роману, если бы это было не так.

История создания «Бесов» реконструирована с достаточной полнотой. Рукописи и переписка писателя позволили проследить, каким образом первоначальный проект романа-памфлета («…хочется высказать несколько мыслей, хотя бы погибла при этом моя художественность… То, что пишу, — вещь тенденциозная, хочется высказаться погорячее». Письма 1870 года Ап. Майкову и Н. Страхову) был потеснен более сложным и многосмысленным замыслом. История превращения газетного романа-фельетона в одну из великих книг XIX столетия чрезвычайно поучительна.

«Ежедневно прочитываю три русские газеты до последней строчки и получаю два журнала» (Майкову, март 1870). В Дрездене Достоевский узнал из газет, русских и немецких, об убийстве слушателя Петровско-Разумовской земледельческой академии Иванова и аресте Нечаева. Сюжет злободневного романа определился. Но затем актуальность приобрела другое качество. (Решающий прорыв к новой концепции произошел после обострения эпилепсии в июне 1872 года.) Схема «либеральный папаша — сын-нигилист», соотносимая с тургеневским романом, истолкованная как метафора преемственной связи мечтательного либерализма сороковых годов и атеистической бесовщины семидесятых, оказалась лишь отправным пунктом. Женские фигуры, любовные линии обесценили «философию». Занимательность, о которой не в последнюю очередь заботился романист («ставлю [ее] выше художественности»), другими словами, сложность интриги, которая отвечала бы сложности, неоднозначности и непредсказуемости самой жизни, — дезавуировала публицистику. Компания заговорщиков перекочевала с авансцены на задний план. Выдвинулся герой, который не влезал ни в какие схемы.

О Ставрогине написано немало. Гораздо меньше внимания обратили на то, что в ходе работы над «Бесами» писатель не просто перекроил замысел, отказавшись от первоначального намерения написать памфлет, но создал новую поэтику романа.

4

«Главное — особый тон рассказа» (запись в набросках к роману, 1870). Повествование ведется от первого лица, тем не менее очень скоро можно заметить, что это не классическая Ich-Erzählung. Повествование идет от имени человека, у которого по существу нет имени. То, что формально какое-никакое имя все-таки есть — рассказчика, называющего себя «хроникером», зовут Антон Лаврентьевич, — быстро забывается, и не только оттого, что имя это лишь дважды упомянуто на восьмистах страницах романа. Но главным образом потому, что это вынужденное упоминание. Имя-отчество г-на Г-ва носит чисто функциональный характер. В первой части романа, в начале четвертой главы («Хромоножка»), хроникер вместе с Шатовым наносит первый визит Лизавете Николаевне, возникает необходимость представить гостя, после