Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

href="ch2-294.xhtml#id306">[294]. Ссылаясь на сожаления Григория IX, якобы высказанные тем в 1378 г. по поводу собственной веры в предсказания различных пророков и визионерок, французский теолог называл этих людей «идиотами и неграмотными женщинами», но воздерживался от более точных определений[295]. Никак не обозначил он своего отношения и к Бригитте Шведской, указав лишь, что ее откровения могут на деле оказаться ложными (falsas et illusorias visiones)[296]. Достаточно сдержанно оценил он в 1401 г. и случай Эрмины Реймсской (1340–1396). В письме к Жану Морелю, мэтру теологии и настоятелю аббатства св. Дионисия в Реймсе, канцлер Парижского университета советовал ограничить хождение книги откровений визионерки, поскольку этот текст, с его точки зрения, способен был смутить умы неопытных прихожан[297]. Вернувшись к «казусу» Эрмины в De examinatione doctrinarum, он вновь не дал ему никакой оценки, заметив лишь, что он стал поводом для создания De distinctione verarum revelationum a falsis[298].

Как мне представляется, Жерсон не имел четкого мнения о том, кем именно следует считать людей, павших жертвами дьявола: еретиками или колдунами. С одной стороны, несоответствие заявлений самопровозглашенных пророков Писанию рассматривалось им как безусловная ересь[299]. С другой – он классифицировал их как «суеверия», которых, как он полагал, полностью была лишена Жанна д’Арк[300]. При этом Жерсон явно разграничивал «ересь» и «суеверия»[301], понимая под последними возврат к язычеству, к магическим практикам – иными словами, колдовство[302]. Неясность, царившая во взглядах знаменитого теолога относительно различения двух явлений[303], и, как следствие, ограниченность концепции discretio spirituum в данном вопросе, с моей точки зрения, самым непосредственным образом отразились на восприятии Жанны д’Арк ее современниками: в их сообщениях отсутствовало ясное понимание того, кем именно можно было бы считать девушку, не окажись она официально признанным истинным пророком.

Предположение Деборы Фрайоли о том, что противники французов видели в Орлеанской Деве исключительно еретичку, не подтверждается данными уже самых ранних откликов на ее появление на исторической сцене. Среди них исследовательница особо выделяла отзыв Жака Желю, который уже в первом своем письме, адресованном королевским советникам, указывал, что одинокая деревенская жизнь девушки и ее физическая слабость вполне могли сделать ее излишне восприимчивой к иллюзиям[304]. Более внятно свои опасения он сформулировал во втором послании, где прямо заявлял, что Жанна может оказаться посланницей некой «новой секты» (quelque nouvelle secte), а потому допросить ее следует с особой тщательностью[305]. Как полагала Д. Фрайоли, под этой «новой сектой» архиепископ Амбрена подразумевал последователей какого-то еретического учения, способных ввести в заблуждение королевский двор и самого дофина[306].

Следует, однако, учитывать, что Желю на момент переписки с Карлом и его советниками проживал в Дофине, ставшем в начале XV в. (вместе с Бургундией, Провансом и романской Швейцарией) своеобразным «полигоном» для проведения самых первых массовых ведовских процессов[307]. Их начало было официально подтверждено буллой 1409 г. папы Александра V, направленной генеральному инквизитору альпийского региона, Дофине и Авиньона Понсу Фужейрону. В ней, в частности, говорилось: «Некоторые христиане и иудеи создали новые секты… и среди них [имеются] многочисленные колдуны, прорицатели, вызыватели демонов, заклинатели, использующие заговоры, подверженные суевериям люди, предсказатели-авгуры, прибегающие к ужасным и запрещенным практикам, портящие и сбивающие с пути истинного многих христиан»[308]. Как мне представляется, именно об этой угрозе и сообщал Жак Желю своим респондентам, подозревая, что Жанна – будучи родом из Лотарингии – может оказаться ведьмой, хитростью попавшей ко двору и представлявшей опасность для Карла. Не случайно в качестве подтверждения своим словам он приводил вымышленную историю об императоре Александре Македонском, приблизившем к себе некую «королеву», притворившуюся влюбленной в него, но на самом деле задумавшую его отравить[309]. Предрасположенность к занятиям колдовством именно у придворных куртизанок подчеркивал еще в XII в. Иоанн Солсберийский[310], а в конце XV в. о ней как о самоочевидной вещи писали авторы «Молота ведьм»: «Чем более честолюбивые и иные женщины одержимы страстью к плотским наслаждениям, тем безудержнее склонятся они к чародеяниям. Таковыми являются прелюбодейки, блудницы и наложницы вельмож»[311].

Поведение Жанны д’Арк, явившейся ко двору дофина Карла и всячески убеждавшей его довериться ей, вполне вписывалось в эту концепцию. А потому нет ничего удивительного в том, что возможность возникновения в отношении нее обвинений в занятиях колдовством признавалась уже в Collectarium historiarum Жана Дюпюи[312]. Автор, впрочем, настаивал, что Божественная природа чудес, явленных девушкой, их польза для окружающих, укрепление веры и нравственности людей, к которым они ведут, снимают с нее любые подозрения в приверженности суевериям и запретным магическим практикам[313]. А потому успехи Девы следует рассматривать исключительно как проявление Божественной воли, а не как результат колдовства, «как считают завистливые люди»[314]. Под этими «завистливыми людьми», использующими принципы discretio spirituum для очернения его героини, Жан Дюпюи, вне всякого сомнения, подразумевал англичан и их союзников-бургундцев, первые отклики которых на действия Жанны д’Арк также появились летом – осенью 1429 г. и в некоторых случаях опирались на уже известные к тому времени тексты профранцузски настроенных авторов.

Наиболее показательным с этой точки зрения следует признать упоминавшийся выше «Ответ парижского клирика», созданный в конце 1429 г. или в первые месяцы 1430 г., т. е. еще до пленения Жанны д’Арк под Компьенем (23 мая 1430 г.)[315]. К тому времени образованные парижане уже читали текст De mirabili victoria Жана Жерсона, реакцией на который и явился данный трактат[316]. Его автор также был членом Парижского университета, однако целью своей полагал отнюдь не восхваление Девы. Напротив, «Ответ…» содержал призыв к университетским кругам дать официальную – причем явно негативную – оценку личности Жанны[317].

Невозможно, писал анонимный автор, довериться девушке, о которой нам ничего не известно, без опоры на Священное Писание или на чудо (sine miraculo aut testimonio Sacre Scripture). Ее собственных слов о том, что она якобы послана самим Господом, совершенно для этого недостаточно, ведь именно так заявляют обычно все еретики (cum hoc quilibet hereticus asseveret)[318]. Таким образом, вместо того чтобы верить Деве, следует возбудить против нее процесс по подозрению в ереси[319], дабы по поступкам ее (а fructibus dicte Puelle) решить, действует ли она согласно Божественной воле или по дьявольскому наущению (a Deo vel ab Adversario fidei processit). Впрочем, кое-что из деяний Жанны автору, по его словам, уже было известно. «Как рассказывают, – писал он, – она, похоже, занимается колдовством (sortilegiis). В частности, когда дети приходят поклониться ей и посвятить ей свечи, она окропляет их головы тремя каплями горячего воска, заявляя, что после этого они будут хорошо себя вести»[320].