Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

телефон. Сообщений от Лены не было. От Сони тоже. Внутри снова поднялась тревога, но уже не такая мутная. Скорее, острая. Я хотел позвонить сестре, но связь снова прыгнула. Одна полоска. Ноль. Одна. Как будто телефон тоже не мог решить, оставаться ли со мной.

— Пойдёмте в зал, — сказал Сева. — Скоро будет следующее объявление.

— Опять внутренний досмотр? — спросил Арсен.

— Нет. Теперь обычное.

— Слава богу.

Сева посмотрел на него.

— Не радуйтесь. Обычные объявления иногда хуже.

Мы остановились у большого окна. За стеклом дождь усилился. Самолёты стояли в свете прожекторов, мокрые, терпеливые, похожие на животных, которых держат на привязи. Вдалеке взлетел чей-то рейс, поднялся в тёмное небо и исчез между облаками. Я почувствовал странную зависть к людям внутри. Они просто летели. Не разбирали папки, не вытаскивали гречку из семейной системы, не слушали голоса мёртвых братьев. Хотя кто знает. Может, в каждом самолёте сидят люди с невидимыми чемоданами, и если их всех разом открыть, самолёт рухнет от перевеса. Марина достала из кармана фотографию Маши с котлетой. Посмотрела на неё и протянула мне.

— Видите?

На фото девочка сидела за кухонным столом и дула на горячую котлету. Щёки надуты, глаза сосредоточенные, волосы собраны кое-как. На заднем плане виднелась рука Марины, молодая, без пятен, без усталых вен. Рука женщины, которая ещё не знала, сколько всего будет пытаться удержать.

— Хорошая фотография, — сказал я.

— Я ей дам.

— Правильно.

— А если она скажет, что я опять давлю прошлым?

— Тогда скажете, что не давите. Просто помните.

Марина посмотрела на меня.

— Вы бы своей дочери что дали?

Вопрос застал меня врасплох. Я подумал о Соне. О сообщении «Ладно. Напиши». О бумажном самолёте «Папа, прилетай». О магнитике. О воскресеньях, которые я обещал и отменял. О том, что у меня, кажется, не было ни одной вещи, которая могла бы сказать за меня что-то честное.

— Время, — сказал я. — Если бы оно у меня было.

— Оно есть?

Я посмотрел на табло.

— Пока рейс задержан, вроде да.

Она кивнула.

— Тогда не просрите.

Хорошая женщина Марина. Нежная, как удар табуреткой. Телефон завибрировал. Соня.

«Ты напишешь перед сном? Или опять забудешь?»

Я прочитал и почувствовал, как внутри сжалась та самая старая мышца. Хотелось ответить шуткой. Хотелось сказать: «Не забуду, командир». Хотелось сделать легко. Но лёгкость у меня часто была синонимом побега.

Я написал: «Напишу. И поставлю будильник не для тебя, а для себя. Чтобы не делать вид, что забыл».

Отправил.

Потом добавил: «Спасибо, что спросила прямо».

Соня ответила не сразу. Прошло минуты две. За это время Марина успела убрать фотографию в паспорт, Арсен — проверить заряд телефона, Сева — исчезнуть куда-то без объяснений, а я — трижды пожалеть, что написал слишком серьёзно. Наконец пришло:

«Ок».

Ок. Чудесное слово. Меньше, чем прощение. Больше, чем молчание. Я убрал телефон. На табло снова щёлкнуло. Но на этот раз изменилась не строка нашего рейса. Внизу, там, где обычно бежала реклама парковки, появилась фраза:

«Пассажир Ветров И.А. Просьба пройти к стойке 24».

Марина посмотрела на меня.

— Это вы?

— Похоже.

Арсен напрягся.

— Стойка 24 — это представитель авиакомпании?

Я вспомнил слова сотрудницы информации из первой главы. Да. Именно туда она отправляла меня узнать про задержку.

— Наверное, — сказал я.

Сева возник рядом так внезапно, что Марина вздрогнула.

— Вам пора.

— Куда?

— К человеку из бизнес-зала.

— Герману?

Я не называл его имени при Севе. Кажется. Или называл? Этот аэропорт уже начал протирать границы между тем, что было, что будет и что я просто думал слишком громко.

— Он попросил вас, — сказал Сева.

— Зачем?

— У него тоже рейс задержан.

— У всех задержан.

— Не у всех есть платиновая карта и сын, который не берёт трубку шесть лет.

Марина посмотрела на меня.

— Идите.

— А вы?

Она положила руку на чемодан, уже легче.

— Я посижу. Подышу без гречки.

Арсен поднял телефон.

— Я тут. Если что.

— Если что — что? — спросил я.

— Не знаю. Заряжу кого-нибудь.

Я пошёл к стойке 24. По дороге аэропорт казался почти обычным. Почти. Люди спали на креслах. Кто-то пил пиво. Кто-то смеялся слишком громко. Ребёнок в пижаме тащил плюшевого зайца по полу. На табло мигали города, задержки, время. Всё это выглядело как нормальная транспортная система, если не знать, что где-то за туалетами стоит комната, в которой женщина только что оставила восемь килограммов материнского страха. У стойки 24 никого не было. Только на пластиковом кресле рядом сидел Герман Львович из бизнес-зала. Дорогой костюм, ровная спина, туфли, в которых можно было отражать чужие неудачи. Перед ним стоял чемодан из тех, что не катят — их сопровождают. В руке он держал телефон. Его лицо было белым.

— Ветров, — сказал он.

— Вы меня искали?

Он поднял глаза. В них больше не было того спокойного дорогого презрения, с которым он смотрел на мир в бизнес-зале. Там было что-то сломанное, аккуратно сложенное внутрь.

— Мой сын написал, — сказал Герман Львович.

— И?

Он протянул мне телефон. На экране было одно сообщение:

«Не приезжай. Я не хочу видеть тебя даже мёртвым».

Я молчал. Герман Львович убрал телефон, разгладил большим пальцем край рукава. Один раз. Второй. Третий. Идеально. Слишком идеально.

— Скажите, Ветров, — произнёс он тихо, — сколько обычно весит фраза, которую ждал шесть лет?

Я посмотрел на его чемодан. Маленький, дорогой, безупречный.

— Зависит от того, чем её набить, — сказал я.

Он усмехнулся одними губами.

— Тогда, кажется, у меня перевес.

И где-то за его спиной табло тихо щёлкнуло, как замок на очередной двери.

Глава 4. Бизнес-зал для мёртвых успешных

Герман Львович держался так, как держатся люди, которые всю жизнь покупали себе право не разваливаться на публике. Спина ровная, подбородок под правильным углом, пальцы на подлокотнике кресла, дорогие часы, сухая кожа у костяшек, на лице — тонкий слой дисциплины, нанесённый поверх паники. Он был из тех мужчин, которые даже в аду сначала уточнят, есть ли там отдельная зона для владельцев платиновых карт. Я сел напротив него. Не потому что хотел помогать. Просто рядом с Германом Львовичем было такое ощущение, что если сейчас