Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

делал вид, что не думает о голосовом брата. Сева, чёрт его знает, мог в этот момент вылезти из багажной ленты или курить в зоне, которой нет на карте. Лиза, надеюсь, была с матерью и сломанным самолётом. А мой отец лежал в больнице и, возможно, снова засыпал после фразы «красиво не надо».

— У вас отец? — спросил Герман.

Я посмотрел на него.

— Что?

— Вы сказали у стойки, что отец умирает.

— А. Да.

— Вы к нему успеете?

— Не знаю.

— Хотите успеть?

Вопрос был простой, но внутри у него были зубы.

— Не знаю.

Герман кивнул, как будто это был самый честный ответ из возможных.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Значит, вы хотя бы не врёте автоматически.

— Не радуйтесь. Иногда я просто устаю.

— Усталость часто честнее характера.

Он отпил воды.

— Я своего отца ненавидел, — сказал Герман. — Настояще. Не подростково, не литературно. Как ненавидят человека, который каждый день сидит за одним столом и медленно объясняет тебе, что ты никто. Мой отец был военным. Не большим начальником, но вёл себя так, будто лично командовал поражением Наполеона. В доме у нас всё было по порядку. Ложка справа, кружка там, тапки ровно, голос не повышать, не ныть, не спорить, не сидеть как баба, не мечтать, не рисовать, не плакать. Если плачешь — выйди. Если вышел — обратно заходи уже человеком.

Я слушал. В бизнес-зале за соседним столиком кто-то обсуждал поставки, и это было даже правильно. Человеческая боль лучше всего звучит на фоне чего-нибудь омерзительно нормального.

— Он бил вас?

— Редко. Но умел так посмотреть, что удар казался милостью. Физическую боль хотя бы можно было предъявить. Синяк, кровь, разбитая губа. А как предъявить взгляд? Как объяснить, что тебе тридцать, сорок, пятьдесят, а ты всё ещё входишь в комнату и сначала проверяешь, не недоволен ли кто-то тобой?

Я усмехнулся.

— Понимаю.

— Ваш тоже?

— Не военный. Просто инженер советского образца. Из тех, кто мог починить розетку, но не мог сказать сыну «я рад тебя видеть». Зато мог за десять секунд объяснить, что писательство — для бесполезных людей.

Герман посмотрел на меня.

— Вы писатель?

— Пока нет.

— А хотите быть?

Я хотел сказать привычное: «Да какой там». Или «Пытаюсь». Или «Когда-нибудь». Или пошутить, что сейчас все писатели, у кого есть ноутбук и травма. Но после папки в Отделе отложенных понедельников слово «когда-нибудь» стало пахнуть плесенью.

— Да, — сказал я. — Хочу.

Герман кивнул.

— Завидую.

— Чему?

— У вас желание ещё живое.

— Оно в коме.

— Но не умерло.

Я посмотрел в окно. Самолёт медленно выруливал на полосу. Огни мигали на крыльях. Кто-то сейчас всё-таки летел. Обычная несправедливость аэропортов: один рейс задержан, другой улетает, и ты стоишь у стекла с чувством, что Вселенная могла бы хотя бы для приличия задержать всех.

— А вы чего хотели? — спросил я.

Герман помолчал.

— В детстве?

— Не обязательно.

— Играть на саксофоне.

Я повернулся к нему. Не ожидал. Вообще не ожидал. Есть люди, у которых внутри, кажется, не может быть саксофона. Максимум — сейф, печать и запасной галстук.

— Серьёзно?

— Да. У нас во дворе жил старик, дядя Юра. Он играл на саксофоне в ресторане. Носил смешную шляпу, пах табаком и каким-то пряным одеколоном. Когда он играл, двор становился другим. Всё тот же облупленный подъезд, бельё на верёвках, пьяный сосед, дети с грязными коленками, но звук поднимался, и на пять минут казалось, что жизнь не обязана быть такой деревянной. Я однажды сказал отцу, что хочу научиться. Он ответил: «Музыканты — это обслуга для пьяных». На следующий день отдал меня в секцию бокса.

— И вы стали заниматься боксом?

— Конечно.

— Почему конечно?

— Потому что я был послушным мальчиком с хорошими оценками и плохим пониманием, где заканчивается отец и начинается я.

Он сказал это без жалости к себе. Чётко. Как пункт договора.

— А саксофон?

— Купил себе в сорок семь.

— И?

— Лежит дома. Красивый. Дорогой. Иногда протираю.

Я не выдержал и засмеялся. Герман тоже улыбнулся.

— Что?

— Простите. Просто это же идеально. Вы даже мечту купили в бизнес-классе и поставили на полку.

— Да. У меня талант монетизировать трусость.

Эта фраза мне понравилась. Я даже захотел её украсть. Потом вспомнил, что чужая боль — не бесплатная библиотека.

— Почему не играете?

— Боюсь звучать плохо.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— Вам почти шестьдесят.

— Именно. В моём возрасте выглядеть начинающим особенно унизительно.

— А выглядеть мёртвым не унизительно?

Он поднял глаза. Попал. Я даже не хотел так сильно. Иногда фраза выскакивает из тебя и уже в полёте становится жестче, чем планировалось.

— Простите, — сказал я.

— Не надо. Это было полезнее воды без газа.

Он посмотрел в окно.

— Мой сын, Артём, играл на гитаре. Хорошо играл. Очень хорошо. Я, конечно, говорил: «Музыка музыкой, но образование должно быть нормальное». Он поступил на экономику. Бросил через год. Мы поссорились. Потом он работал звукорежиссёром, писал какие-то треки, жил с девушкой в коммуналке, был бедный, наглый и, кажется, счастливый. Я не мог этого вынести. Не бедность даже. Счастье без моего разрешения.

Вот это было сильно. Я даже отставил кофе.

— Счастье без моего разрешения, — повторил я.

— Да. Родители часто думают, что хотят детям счастья. На самом деле они хотят быть его авторами. Чтобы ребёнок был счастлив правильно, по маршруту, который ты оплатил и согласовал. А если он счастлив без тебя, значит, ты не нужен. А это неприятно для человека, который всю жизнь строил себя вокруг полезности.

Я вспомнил Марину. Её котлеты, тонометр, гречку. «Ты мне нужна, но не как доставка». Вот они, разные формы одного страха: не быть нужным. Марина тащила чемодан. Герман тащил деньги, контроль и платиновую карту. Я тащил шутки, подарки и невозможность сказать «мне страшно». Все мы, по сути, были аэропортовой ярмаркой невидимого перевеса.

— Почему вы не общаетесь шесть лет? — спросил я.

Герман сжал стакан с водой так, что пластик тихо хрустнул.

— Из-за его матери.

— Что случилось?

— Марина заболела. Тогда мы уже давно были разведены. Я помогал деньгами. Лучшие клиники, врачи, лекарства, всё. Артём сказал, что