Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

засунуть его в багажную полку, а он торчит, давит на крышку, и все вокруг делают вид, что ничего страшного, сейчас поможем, главное — не паниковать. Но паниковать хотелось. Очень. Потому что у меня в голове отец умел всё, кроме этого. Он мог молчать так, что в комнате становилось меньше кислорода. Мог смотреть на меня поверх очков, как на плохо собранную мебель. Мог сказать «ерунда» про любую вещь, которая для меня была важнее печени. Мог чинить кран, розетку, велосипед, табуретку, проводку, соседский телевизор и чужие представления о нормальности. Но плакать он не мог. Отец не плакал. Отец ржавел, злился, хрипел, кашлял, старел, но не плакал. Плакали женщины, дети, пьяные на кухне и слабые люди из телевизора. Отец был из породы тех мужчин, которые даже на похоронах стискивают челюсть так, будто боятся случайно выпустить из себя не слезу, а всю страну.

— Что значит плачет? — спросил я.

Глупый вопрос. Как будто Лена могла перепутать. Как будто он там не плачет, а, например, протекает по техническим причинам.

— То и значит, — сказала она. — Лежит и плачет. Тихо. Мама испугалась. Я тоже.

Я стоял на лестнице перед стеклянными дверями несуществующего гейта 13. За спиной Марина, Арсен и Сева молчали. Внизу ждал зал с табло, где было написано: «Посадка после разговора с тем, кого вы всё ещё ждёте». У Арсена в руке дрожал телефон: голосовое брата само включилось, но он, кажется, успел выключить звук до первого слова. Марина держала чемодан так, будто после восьми сброшенных килограммов он всё равно мог внезапно вырасти обратно и похоронить её под котлетами. Сева стоял сбоку и впервые за весь вечер не говорил ничего мудрого. Это было почти красиво.

— Ты прочитала ему всё? — спросил я.

— Да.

— Я же просил не читать самой.

— Я не читала заранее, — сказала Лена. — Я открыла, когда он проснулся. Он спросил тебя. Я сказала, что ты написал. Он кивнул. Я прочитала.

— И?

— И он сначала молчал. Потом сказал: «Дурак». Потом... потом начал плакать.

— Опять дурак, — сказал я.

— Илья.

— Нет, я не... Это нормально. Это его «здравствуйте».

Лена выдохнула. В трубке было слышно, как где-то рядом мама спрашивает: «Что он говорит?» Лена прикрыла телефон ладонью, но всё равно донеслось: «Говорит, что он дурак». Отлично. Даже на расстоянии я умудрялся быть семейной информационной катастрофой.

— Он может говорить? — спросил я.

— Немного. Устаёт быстро. Врач сказал не нагружать.

— Конечно. Не нагружать. А мы всю жизнь ждали, пока он станет достаточно лёгким для разговора.

— Хочешь, я включу громкую?

Я не ответил сразу. Вот это была моя главная проблема: я хотел разговора, пока разговор был невозможен. Пока отец был идеальным собеседником в моей голове, где я бил его фразами, как посуду об стену, а он наконец признавал, что был не прав, что сломал во мне что-то живое, что я не зря ждал. Внутренние разговоры удобны: там второй человек всегда вовремя говорит твою реплику. А настоящий отец сейчас лежал в больнице, плакал, называл меня дураком и, возможно, вообще не понимал половины того, что я ему написал. Настоящий разговор был хуже фантазии, потому что он мог оказаться маленьким, кривым и не дать мне ничего, кроме ещё одной боли.

— Илья? — сказала Лена.

Я посмотрел вниз. Табло в зале ожидания мигнуло. Строка осталась той же. Посадка после разговора.

— Включай, — сказал я.

Лена зашуршала телефоном. Я услышал больничный воздух. Он всегда особенный. В нём есть спирт, старые простыни, чужой страх, кипячёная вода, усталость медсестёр и какая-то казённая надежда, которая всем мала, но другой не выдают. Потом я услышал мать.

— Илюша?

Мама редко называла меня Илюшей при других. Обычно только когда заболевала, пугалась или хотела, чтобы я не хамил. Сейчас, видимо, всё вместе.

— Мам, я тут.

— Папа тебя слышит.

— Хорошо.

— Ты не волнуйся. Врачи рядом.

Вот это тоже материнский гений: сказать «не волнуйся» в ситуации, когда сам Бог, если он есть, наверное, нервно курит у служебного входа.

— Я не волнуюсь, — соврал я.

— Волнуется, — сказала Марина за моей спиной.

Я обернулся. Она развела руками: мол, что? Правда же.

— Кто там? — спросила мама.

— Пассажиры, — сказал я.

— Какие пассажиры?

— Мам, долго объяснять.

— Ты опять с кем-то связался?

— Да. С жизнью. Очень сомнительная компания.

Она не поняла, но решила не тратить силы.

— Сейчас папа.

Шорох. Тяжёлое дыхание. Потом отцовский голос — слабый, скомканный, но уже чуть яснее, чем в первый раз:

— Илья.

Я прислонился плечом к стене. Вдруг стало нужно за что-то держаться, а чемодан был внизу, телефон в руке, и вообще я не знал, за что держатся люди, когда их отец впервые в жизни плачет от их слов.

— Я здесь.

— Лена прочитала.

— Знаю.

— Зачем написал?

Я усмехнулся. Не смог удержаться.

— Начинается.

— Что?

— Ничего. Просто ты даже благодарность умеешь начинать как допрос.

В трубке было молчание. Слишком длинное. Я уже подумал, что всё испортил. Что вот он, мой талант: даже умирающего отца можно ткнуть в больное место, потому что иначе я задохнусь от собственной нежности. Потом отец тихо хрипнул. И я вдруг понял: он смеётся. Не громко. Не красиво. Как старая дверь, которую давно не открывали. Но смеётся.

— Дурак, — сказал он.

— Третий раз за вечер. У нас прогресс.

— Ты всегда... языкатый был.

Я закрыл глаза. Языкатыми у нас называли детей, которые пытались защищаться словами от взрослых, у которых были ремень, молчание и право быть правыми по возрасту. Я был языкатыми. Сначала из таланта, потом из страха, потом из профессии. Язык стал моей отвёрткой, ножом, сигаретой, подушкой и забором. Им можно было открывать двери, резать людей, занимать рот, чтобы не плакать, и строить вокруг себя колючую проволоку.

— Был, — сказал я. — И остался.

— Хорошо.

Я чуть не переспросил. Хорошо? Что хорошо? Что я языкатыми был? Что остался? Что не превратился в немого полезного мужика? Но я сдержался. Не каждую маленькую крошку признания надо сразу тащить под микроскоп. Иногда можно просто дать ей упасть в ладонь.

— Пап, — сказал я. — Ты плакал?

За моей