Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

— Господи, Илья.

Да, я тоже понял, что вопрос вышел как сапогом по стеклу. Но уже спросил. Красиво не надо, он сам сказал. Отец долго дышал.

— Не знаю, — сказал он наконец.

— Как это не знаешь?

— Потекло.

Марина закрыла лицо рукой. Арсен отвернулся. Сева смотрел в пол и, кажется, улыбался едва заметно. «Потекло». Вот так мой отец описывал первый известный мне случай собственной уязвимости. Не «я заплакал». Не «мне было больно». Потекло. Как кран. Как батарея. Как крыша в гараже. Он и себя мог понять только через неисправность.

— Ясно, — сказал я.

— Не хотел.

— Что?

— Чтобы ты... ждал.

Я замер.

— Чего ждал?

— Что скажу.

Лена, видимо, держала телефон близко, потому что я слышал каждую паузу. Отец говорил коротко, через усилие, и от этого слова становились не слабее, а тяжелее. Как если бы он вытаскивал их не из горла, а из старого заваленного подвала.

— Я не знал, — сказал он.

— Чего?

— Что сказать.

Я хотел рассмеяться. Зло, горько, по-привычному. Всю жизнь я ждал от него слов, а он не знал, что сказать. Потрясающе. Человеческая трагедия часто оказывается не огромной черной ямой, а тупой дырой в образовании. Мужчина прожил жизнь, построил дом, вырастил детей, починил полгорода, а фразы «я рад», «мне жаль», «я люблю» у него не было в комплекте. Не поставлялась. Заводская недокомплектация.

— Можно было сказать хоть что-нибудь, — сказал я.

— Боялся.

Я открыл глаза.

— Ты?

— Да.

Это «да» было страшнее любого «прости». Потому что отец, которого я хранил внутри как бетонного монстра, вдруг оказался человеком, который боялся. Не красиво боялся, не по-киношному, не «я боялся за тебя». Просто боялся. Как я. Как все. Только его страх носил рабочую куртку, молчал и делал вид, что он характер.

— Чего ты боялся? — спросил я.

— Что вырастешь... таким же.

Я опустился на ступеньку. Ноги сдали без голосования. Марина тихо села рядом, но не слишком близко. Арсен остался стоять, сжимая свой телефон. Сева отошёл к стене. Умный человек. Некоторые разговоры нужно охранять издалека.

— Таким же, как кто? — спросил я, хотя уже знал.

— Как я.

Мне стало смешно и больно одновременно. Вот она, семейная шутка века. Отец всю жизнь давил во мне слабость, чувствительность, писательство, странность, чтобы я не стал таким, как он. И именно этим делал меня похожим на себя: злым, закрытым, языкатыми, вечно доказывающим, что внутри ничего не болит.

— И поэтому ты решил меня забетонировать? — спросил я.

— Я не знал как.

— Что как?

— Любить.

Вот тут у меня внутри что-то сорвалось. Не красиво. Не как в кино, где камера медленно приближается к лицу героя, а музыка поднимается, и зритель понимает: сейчас исцеление. Нет. Никакого исцеления. Мне захотелось швырнуть телефон в стену, спуститься в этот идиотский гейт 13, найти бар, выпить всё, что горит, и орать на первого попавшегося пассажира, что не знать как любить — это не смягчающее обстоятельство. Это катастрофа. Это как быть хирургом и не знать, где сердце. Это как сесть за руль автобуса с детьми и сказать: «Я не знал, как тормозить».

— Пап, — сказал я тихо. — Ты понимаешь, что из-за твоего «не знал» я полжизни думал, что со мной что-то не так?

В трубке был только его хрип.

— Понимаешь? — повторил я. — Я показывал тебе рассказы, ты говорил, что это ерунда. Я хотел писать — ты говорил, что надо быть полезным. Я плакал — ты говорил, выйди и зайди человеком. Я всю жизнь заходил обратно человеком, которого сам ненавидел. Ты понимаешь?

Мама на фоне заплакала.

— Не надо, — сказала она. — Илюша, не надо сейчас.

— Надо, мам.

Отец дышал. Потом сказал:

— Понимаю.

Я не ожидал. Серьёзно. Я готов был к защите. К «я хотел как лучше». К «время было такое». К «нас самих так растили». К «не выдумывай». К «не драматизируй». К «я вас кормил». К целому параду отцовских оправданий, которые маршируют по семейным кухням уже три поколения, топая сапогами по детским сердцам. А он сказал: понимаю. Одно слово. Не решающее ничего. Не отменяющее. Но настоящее.

— И что мне с этим делать? — спросил я.

— Не знаю.

И вот это тоже было честно. Отвратительно честно. Я рассмеялся. На этот раз уже громче.

— Великолепно. Понимаю, но не знаю.

— Да.

— Ты вообще понимаешь, как это звучит?

— Плохо.

— Очень.

— Но правда.

Я замолчал. Красиво не надо. Он держал слово. Сзади Марина вытерла нос рукавом. Арсен смотрел на свою обувь так, будто видел её впервые. Сева всё ещё молчал, за что я мысленно выдал ему премию «Лучший мистический сотрудник месяца».

— Я не хочу тебя прощать на бегу, — сказал я. — Только потому что ты можешь умереть. Это нечестно.

— Не надо.

— Что не надо?

— Прощать на бегу.

— А что надо?

Отец долго молчал. Потом с усилием:

— Прилетай. Если успеешь. Если нет... живи.

Я сжал телефон так, что пальцы заболели.

— Это что за великое наставление? Живи? Ты серьёзно? Ты сорок лет молчал, чтобы в финале выдать мне слово из открытки?

Он снова хрипло засмеялся. И сразу закашлялся. Лена что-то сказала врачу или маме, на фоне началась суета. Я испугался так резко, что злость упала с меня, как куртка с плеч.

— Пап?

Кашель продолжался. Потом стал тише. Лена взяла телефон.

— Всё нормально. Просто закашлялся. Ему тяжело.

— Я перегрузил?

— Не знаю. Но он сам хотел говорить.

Я услышал, как отец что-то шепчет.

— Что он говорит?

Лена приблизила телефон.

— Илья, — сказал отец.

— Да.

— Пиши.

Я закрыл глаза. Смешно. Страшно. Поздно. Рано. Всё сразу.

— Что?

— Пиши. Если... хочешь.

Фраза была маленькая. Неловкая. Даже смешная. «Если хочешь». Как будто мне не сорок, а восемь, и он разрешает мне взять с полки печенье. Но в этой фразе было то, чего я ждал всю жизнь: не приказ, не оценка, не «писанина для бесполезных», а разрешение. Да, кривое. Да, почти при смерти. Да, не вернувшее ни одной удалённой главы и ни одного года, прожитого в чужом костюме.