Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

Я остановился.

— Нет, — сказал я.

— Вы ещё не посмотрели.

— Я уже знаю, что там.

— Нет.

— Сева, я помню этот рассказ. Тетрадь. Отец. Фраза про писанину. Всё. Мы уже прошли этот пункт программы.

— Не всё.

— А что ещё?

— То, что вы сделали после.

Я хотел съязвить, но не смог. Очень неприятная способность у этого аэропорта — вытаскивать не только травму, но и твою долю участия. С травмой жить удобнее, если она принадлежит другому человеку. Отец сказал, отец обесценил, отец забетонировал. А что сделал ты потом? Вот тут начинается территория, где уже не так комфортно орать на родителей.

— Я с вами, — сказала Марина.

— Зачем?

— Не знаю. Вы меня с гречкой видели. Теперь я хочу посмотреть, из-за чего вы такой противный.

— Благородная цель.

— Не благодарите.

Арсен поднял руку.

— Я пока поищу хлеб?

Сева кивнул.

— Ряд «Обычные просьбы, ставшие вечными».

— У вас тут названия как у сборника очень плохих стихов.

— Это вы людям скажите. Они сами так живут.

Арсен пошёл направо. Марина осталась со мной. Сева между нами не пошёл, но и не ушёл. Он просто остановился у начала ряда, как проводник в музее, где экспонаты иногда кусают посетителей. Ряд «Детские мечты, признанные ерундой» был длинным. На полках лежали странные вещи. Балетные пуанты с засохшей грязью на ленточках. Альбом с рисунками динозавров. Самодельная ракета из картона. Пластиковый микрофон. Детский медицинский набор. Книга по астрономии с вырванной обложкой. Футбольная форма. Скрипичный футляр. Тетрадь с наклейкой «Мои песни». Маленькая гитара без струны. Всё это выглядело не как кладбище — хуже. Как детская комната после эвакуации.

— Господи, — сказала Марина тихо.

— Что?

— Сколько всего взрослые успевают убить до ужина.

Я посмотрел на неё. Она сама удивилась своей фразе.

— Иногда вы хорошо формулируете.

— Не начинайте. Я всё ещё женщина с котлетой.

— Уже с одной.

— Тем более. Экономная версия.

На третьей полке я увидел тетрадь. Она лежала отдельно, в прозрачном пластиковом пакете. Обычная школьная тетрадь в клетку, зелёная обложка, загнутый угол. На наклейке моим детским почерком было написано: «Рассказы. Илья В.». Сердце сделало неприятное движение — не ёкнуло, не сжалось, а как будто попыталось выйти через служебный вход без посадочного.

— Это она? — спросила Марина.

— Да.

— Берите.

— Не хочу.

— Конечно не хотите. Если бы хотели, вы бы давно жили иначе.

— Вы после комнаты перевеса стали невыносимо проницательной.

— Минус восемь килограммов. Голова освободилась.

Я взял тетрадь. Пальцы сразу вспомнили фактуру. Дешёвая обложка, чуть шершавая. Уголок, который я тогда заклеивал скотчем. Внутри страницы пожелтели. Почерк был мой и не мой одновременно: крупный, неровный, торопливый. Почерк человека, которому кажется, что если писать быстро, мысль не успеет испугаться.

Первый рассказ назывался «Человек, который жил на крыше».

Я забыл это название. Нет, не так. Я убедил себя, что забыл. Но как только увидел, оно вернулось целиком, как запах подъезда детства: пыль, кошачья моча, мокрые батареи, чужая картошка, снег на ботинках. Рассказ был про мужчину, который жил на крыше девятиэтажки и каждый вечер смотрел в окна людей. Он не был маньяком. Он просто хотел понять, как живут нормальные. В одной квартире женщина гладила рубашки и плакала. В другой мальчик делал уроки и прятал под тетрадью комиксы. В третьей старик разговаривал с телевизором. В четвёртой мужчина сидел на кухне в куртке, потому что дома было холодно, но он не хотел жаловаться. Человек на крыше смотрел на них и думал, что у всех есть место, кроме него. А потом однажды нашёл окно, в котором никто не жил, залез туда и понял, что пустая квартира — это тоже место, если перестать ждать приглашения.

— Ого, — сказала Марина через плечо.

— Не читайте.

— Поздно.

— Вы вообще умеете не лезть?

— Я мать. У нас это профессиональная деформация.

Я хотел закрыть тетрадь, но продолжил читать. Рассказ был наивный. Местами смешной не там, где надо. Предложения кривые, пафоса больше, чем веса. Но там было что-то живое. Не талант даже. Живость. Желание смотреть. Желание понять, что люди делают в своих окнах, когда никто не аплодирует. Я в шестнадцать лет уже писал про то, что потом стало моим главным занятием: подглядывать за чужой болью, чтобы не умереть от своей. После рассказа была страница с пометками. Не моими. Красная ручка.

«Слишком мрачно».

«Где смысл?»

«Нормальные люди так не думают».

«Займись делом».

«Писанина».

Я смотрел на эти слова, и меня накрыла такая старая, грязная злость, что на секунду захотелось разорвать тетрадь. Не от боли даже. От унижения. Отец не просто сказал фразу за ужином. Он читал с ручкой. Он правил меня красным. Не текст — меня. Шестнадцатилетнего, торопливого, нелепого, живого. Он сидел после работы, может, в майке, может, с чаем, может, с сигаретой, и выносил приговор детской попытке быть увиденным. Не кулаком. Аккуратно. По клеточкам.

— Сволочь, — сказала Марина.

Я посмотрел на неё.

— Простите, — сказала она. — Само.

— Нормально.

— Нет, не нормально. Я тоже так делала.

— Красной ручкой?

— Нет. Словами. Машка в детстве рисовала одежду. Платья какие-то, куртки, странные туфли. Я говорила: «Очень красиво, но художником денег не заработаешь. Надо нормальную профессию». Господи, как будто я министерство нормальных профессий. Она потом перестала показывать. Я думала, выросла. А может, просто убрала от меня свою тетрадку.

Она взяла со стеллажа альбом с рисунками динозавров, посмотрела, положила обратно осторожно, как чужого спящего ребёнка.

— Мы думаем, что готовим их к жизни, — сказала она. — А сами просто передаём свой страх в подарочной упаковке.

Я снова посмотрел в тетрадь. После красных пометок было несколько пустых страниц. Потом новый рассказ, начатый и оборванный на половине. Потом ещё один. Дальше — списки: «идеи», «названия», «фразы». Последняя запись:

«Когда-нибудь я напишу книгу про человека, который не знает, куда ему идти».

Я засмеялся.

— Что? — спросила Марина.

Я показал ей. Она прочитала.

— Ну вот. Дописались.

— Я не дописался. Я двадцать четыре года ходил вокруг первой фразы.

— Ходить вокруг первой фразы тоже способ писать. Плохой, но способ.

Я перевернул страницу. Там лежал листок. Отдельный, сложенный вдвое. Я не