Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

— Молодой человек, я шестьдесят лет прожил аккуратно. Я аккуратно ел, аккуратно говорил, аккуратно любил, аккуратно ненавидел. Даже гадости делал аккуратно, чтобы было похоже на ответственность. Я написал сыну честное сообщение, и он ответил мне: «Поздно». Вы понимаете? Поздно. Не «пошёл к чёрту». Не «я подумаю». Поздно. У слова «поздно» нет ручки. Его нельзя открыть.

— Иногда можно, — сказал Сева.

— Чем?

Сева молчал.

— Вот именно, — сказал Герман. — А этот саксофон хотя бы издаёт звук.

Он вырвал руку. Не грубо, но решительно. Поднёс инструмент к губам и снова дунул. Второй звук был хуже первого. Ниже, длиннее, с надрывом. Он вышел из саксофона, как кашель старого зверя, и в комнате что-то дрогнуло. На полках задребезжали стеклянные банки. Несколько писем вылетели из конвертов и закружились в воздухе. Где-то упала детская машинка. На дальнем стеллаже сам собой открылся чемодан, и из него посыпались фотографии. Не чьи-то конкретные — сотни маленьких лиц, дней рождения, морей, кухонь, школьных линеек, свадеб, похорон, людей, которые смотрят в объектив и ещё не знают, что однажды их будут хранить в комнате потерянного багажа. Марина выругалась.

— Прекратите! — крикнула она Герману. — Вы сейчас всё тут разворошите!

Он отнял саксофон от губ.

— А может, пора?

— Кому пора? Вам? Вот вы и ворошите своё. Нам-то зачем?

— Потому что оно всё общее, — сказал он. — Разве нет? Мы все здесь стоим со своими мешками. Вы с котлетами, мальчик с хлебом, Ветров с папой, я с этой латунной дурой. Какая разница, на чьей полке оно лежит, если воняет одинаково?

— Разница есть, — сказала Марина. — Моё я сама открою, когда смогу. Мне не нужен богатый оркестр, который решит ускорить процесс.

Я смотрел на них и всё ещё держал телефон у уха. Лена что-то говорила, но я слышал через толщу собственного ступора.

— Илья! — крикнула она. — Ты там? Что происходит?

— Сложно объяснить.

— Не надо сложно! Ты идёшь на посадку?

Я посмотрел на выход из комнаты. Дверь была открыта. За ней — зал промежуточной посадки, лестница, гейт, самолёт, возможно, шанс успеть. В другой стороне — Герман с саксофоном, который мог разбудить весь этот склад. Марина с письмом дочери в кармане. Арсен, который выронил хлеб и теперь смотрел на него так, будто снова не купил. Сева, у которого на лице впервые была не усталая мудрость, а настоящая тревога.

— Я сейчас, — сказал я.

— Что сейчас?

— Я сейчас пойду.

— Илья.

— Лена, я пойду. Только...

— Только что?

Я хотел сказать: «только тут один мужик собирается устроить конец света на саксофоне». Но даже в нашей семье это прозвучало бы слишком.

— Только не клади трубку, — сказал я.

— Хорошо.

Я убрал телефон от уха, но не отключил. Он остался в руке, как маленькая больничная верёвка, тянущаяся от меня к отцу.

— Герман Львович, — сказал я. — Послушайте.

— Нет, Ветров. Это вы послушайте.

Он поднял саксофон, но не сыграл. Просто держал его перед собой.

— Я всю жизнь слушал умных людей. Отца. Партнёров. Юристов. Врачей. Бывшую жену, когда уже было поздно. Сына, когда он уже кричал, а я слышал только неуважение. Я так хорошо умел слушать то, что сохраняет лицо, что пропустил всё живое. И теперь вы мне предлагаете снова положить инструмент, потому что здесь опасно? Конечно опасно. Всё живое опасно. Ребёнок опасен, потому что может вырасти и сказать, что ты его сломал. Жена опасна, потому что может умереть, пока ты оплачиваешь лечение вместо того, чтобы сидеть рядом. Музыка опасна, потому что ты можешь прозвучать плохо. Стыдно. Как этот... трамвай при родах.

Арсен поднял руку.

— Я не думал, что это войдёт в историю.

— Вошло, — сказал Герман. — Поздравляю.

И вдруг он улыбнулся. Почти легко. На секунду перед нами стоял не Герман Львович, а мальчик, который слушал во дворе дядю Юру с саксофоном и думал, что жизнь не обязана быть деревянной.

— Мне надо сыграть, — сказал он. — Хотя бы плохо. Хотя бы один раз не для пользы.

— Не здесь, — сказал Сева.

— Тогда где?

Сева молчал.

— Где? — повторил Герман.

Сева посмотрел в сторону выхода. Потом на меня. Потом на Марину и Арсена.

— У закрытого гейта, — сказал он. — Не в комнате багажа.

— Почему там можно?

— Потому что там уже всё задержано.

Марина всплеснула руками.

— Вы серьёзно сейчас организуете концерт перед посадкой?

— Не концерт, — сказал Сева. — Вынос опасного предмета из зоны хранения.

— Я опасный предмет? — спросил Герман.

— Сейчас да.

Герман подумал и кивнул.

— Справедливо.

— Тогда идём, — сказал я. — Быстро.

В этот момент из динамика снова раздалось:

— Пассажиры рейса 417, посадка заканчивается через пятнадцать минут.

Марина резко повернулась ко мне.

— Илья, вам надо бежать.

— Всем надо.

— Нет. Вам — больше всех. У вас отец.

Я посмотрел на телефон. Лена всё ещё была на линии. Я слышал её дыхание. Она слышала нас, но, наверное, уже давно перестала понимать, в каком учреждении я нахожусь — транспортном или психиатрическом.

— Я успею, — сказал я.

— Вы не знаете.

— Не знаю.

— Тогда бегите.

Арсен поднял батон с пола. Пакет помялся, но хлеб остался цел. Он держал его в руках с такой серьёзностью, будто это был не хлеб, а младший брат.

— Я пойду с Германом, — сказал он.

— Ты? — удивилась Марина.

— Да. Если он начнёт снова играть тут, я ударю его хлебом.

Герман посмотрел на него.

— Сомнительное оружие.

— Белый с корочкой. Вы недооцениваете.

Марина посмотрела на меня.

— Идите, — повторила она. — Мы справимся.

Вот это «мы» прозвучало неожиданно. Несколько часов назад мы были случайными пассажирами: неприятный мужик, женщина с чемоданом, парень у розетки, богатый отец, сотрудник аэропорта, девочка со сломанным самолётом. Теперь Марина сказала «мы» так, будто это было не слово, а временная страховочная сетка.

— Я не могу просто уйти, — сказал я.

— Можете, — сказала она. — Вы же всю жизнь это тренировались делать. Только сейчас уйдите туда, куда надо.

Нечестно. Жестоко. Точно. Я стоял между дверью и ними, с