Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

— Может быть.

Телефон завибрировал. Лена. Я схватил так резко, что Тамара Сергеевна чуть отодвинулась.

«Папа спит. Состояние тяжёлое. Врач сказал, ночь критическая. Ты сел?»

Я написал:

«В самолёте. Ещё не взлетели».

Потом добавил:

«Скажи ему, что я нашёл тетрадь. Там была его фраза».

Лена ответила не сразу. Три точки появились, исчезли, появились снова. Я представил её в больничном коридоре: волосы собраны кое-как, лицо серое, телефон в руке, мама рядом, отец за дверью, все наши семейные годы сидят на пластиковых стульях и ждут вместе с ней.

«Он проснулся на минуту. Я сказала. Он вроде понял. Сказал: “Зажигалка?”»

Я уставился в экран. Зажигалка. Та самая. Металлическая. Отцовская. Старая. Найденная на досмотре и оставленная в камере запрещённых предметов. Та, которую я отдал сотруднику, сказав «только не утилизируйте». Та, через которую открылся флешбэк про «мужик должен быть полезным, а не чувствительным». Та, которую я оставил в аэропорту, как будто можно сдать на хранение не предмет, а семейный гвоздь. Я почувствовал, как по позвоночнику пошёл холод.

— Что? — спросила Тамара Сергеевна.

Я не ответил. Написал Лене:

«Что именно он сказал?»

Ответ:

«Спросил: “Зажигалка у него?” Я сказала, не знаю. Он сказал: “Пусть держит”. Потом опять уснул».

Пусть держит. Я посмотрел на свои руки. В них была тетрадь. Но зажигалки не было. Самолёт стоял у рукава, двери ещё не закрыли. Пассажиры всё ещё устраивались. Бортпроводница помогала кому-то с местом. До взлёта было, может, десять минут. Может, меньше. Зажигалка была где-то в аэропорту. В камере запрещённых предметов. На досмотре. До неё надо было выйти из самолёта, вернуться, найти сотрудника, объяснить, забрать — если вообще отдадут. А рейс? Отец? Посадка? Время? Вот так жизнь любит ставить выбор: не между хорошим и плохим, а между двумя неправильными способами предать что-то важное.

— Вам плохо? — спросила Тамара Сергеевна.

— Я оставил вещь.

— Важную?

— Да.

— Тогда идите.

Я посмотрел на неё.

— Самолёт улетит.

— Может быть.

— Отец умирает.

— Тем более.

— Вы вообще слышите, что говорите?

— Очень хорошо слышу. Когда человек умирает, вещи вдруг перестают быть вещами.

Я сжал телефон.

— Это зажигалка. Просто старая зажигалка.

— Если бы она была просто старая зажигалка, вы бы сейчас не выглядели так, будто вам сообщили о минировании души.

Я почти рассмеялся, но не смог. По проходу шла бортпроводница.

— Извините, — сказал я ей. — Дверь ещё открыта?

Она остановилась.

— Да, но посадка завершается. Вам нужно оставаться на месте.

— Мне нужно выйти на минуту.

Её улыбка стала служебной, а значит, опасной.

— К сожалению, после посадки пассажиру нельзя покидать воздушное судно без снятия с рейса.

— Мне надо забрать вещь на досмотре.

— Ручную кладь проверяли до посадки. Если вещь была изъята, вы сможете получить её после возвращения.

— После возвращения может быть поздно.

Она посмотрела на меня внимательнее. Видимо, моё лицо наконец перестало выглядеть как лицо обычного проблемного пассажира и стало лицом человека, который вот-вот начнёт объяснять семейную историю на весь салон.

— Что за вещь?

— Зажигалка отца.

— Зажигалки нельзя проносить в салон.

— Я знаю.

— Тогда...

— Он умирает, — сказал я. — Он только что спросил, у меня ли она. Я оставил её в камере. Мне надо хотя бы попробовать забрать. Или понять, что не могу. Но если я сейчас просто сяду и полечу без попытки, я потом всю жизнь буду слышать это слово.

Бортпроводница молчала. Сзади мужчина в спортивной куртке раздражённо сказал:

— Девушка, мы взлетать будем или семейный сериал досмотрим?

Я медленно повернулся к нему.

— У вас тоже кто-то умирает или вы просто талантливый мудак?

В салоне стало тише. Мужчина хотел ответить, но его жена или спутница дернула его за рукав:

— Сиди уже.

Бортпроводница сделала вдох. Я видел, как внутри неё борются инструкция, усталость и человек. Инструкция обычно побеждает. Особенно в авиации. Это правильно. Самолёты держатся не на эмпатии, а на регламентах. Но иногда регламент встречает зажигалку умирающего отца и на секунду не знает, куда смотреть.

— Я позову старшего бортпроводника, — сказала она.

— Спасибо.

Она ушла. Тамара Сергеевна посмотрела на меня.

— Хорошо.

— Что хорошего? Меня сейчас снимут с рейса, отец умрёт, сестра меня убьёт, а мужчина в спортивной куртке напишет жалобу.

— Вы хотя бы не сделали вид, что ничего не случилось.

— Это слабое утешение.

— В нашем возрасте все утешения слабые. Других нет.

— Мне сорок.

— Это вы себе льстите. Внутри вам то шестнадцать, то семьдесят. Сорок — это так, паспортная условность.

Я опустил голову и открыл тетрадь на последней странице. «Не выбросил. Хоть и сказал ерунду». «Не знал, как сказать. Нормально написано». Я провёл пальцем по отцовскому почерку. Представил, как он пишет это. Один? Ночью? После ссоры? Через годы? Может, нашёл тетрадь случайно, хотел выбросить, открыл, прочитал, взял ручку. Может, ему было стыдно. Может, он просто буркнул себе под нос: «Нормально написано», но не смог сказать мне. И вся эта фраза пролежала в тетради четверть века, как письмо Тамары Сергеевны, как голосовое Арсена, как Машино письмо, которое не дочитали. Старший бортпроводник подошёл быстро. Мужчина лет сорока пяти, с аккуратной бородой и лицом человека, который уже видел и пьяных, и истерики, и внезапные приступы любви к багажу.

— Вы хотите покинуть самолёт? — спросил он.

— Нет. Я хочу забрать вещь и вернуться.

— Это невозможно без согласования с наземными службами. Рейс задержится.

Мужчина в спортивной куртке снова буркнул:

— Да боже мой.

Тамара Сергеевна повернулась к нему:

— Молодой человек, если вы сейчас ещё раз откроете рот, я расскажу всему самолёту историю своей любви длиной сорок лет. Подробно. С датами. Вы готовы?

Мужчина закрыл рот. Я посмотрел на неё с уважением.

— Спасибо.

— Не за что. Пожилые женщины — последняя нерегламентированная сила в авиации.

Старший бортпроводник, кажется, едва сдержал улыбку.

— Что за вещь? — спросил он.

— Металлическая зажигалка. Сдана на досмотре. Сотрудник сказал, что её можно получить после рейса или оставить в камере.

— Имя?

— Ветров Илья Андреевич.

Он достал служебный телефон.

— Я попробую связаться с наземной службой. Но обещать не могу.

— Спасибо.

— И сядьте, пожалуйста. Пока.

Я