Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

— Вы всегда так разговариваете?

— Нет. Обычно я молчу. Просто человек, летящий на похороны к любви сорокалетней давности, получает временное право быть невыносимой.

— Тогда пользуйтесь.

Она посмотрела в окно. За ним была только темнота и редкие вспышки огней на крыле.

— Я всю жизнь думала, что самое страшное — сделать неправильный выбор, — сказала она. — А потом оказалось, что страшнее вообще не выбирать. Неправильный выбор хотя бы имеет последствия, с которыми можно жить. А невыбор становится болотом. Сначала там тепло. Потом привыкаешь к запаху. Потом однажды понимаешь, что тебя уже почти не видно.

— Вы поэтому летите?

— Да. Хочу посмотреть, осталось ли от меня хоть что-то, кроме болота.

— Осталось?

— Пока не знаю. Но я взяла билет. Это уже подозрительно похоже на жизнь.

Она говорила спокойно, но я заметил, как пальцы у неё гладят край кармана, где лежало письмо. Сорок лет бумаги под сердцем. Человек может всю жизнь казаться разумным, порядочным, устойчивым, а внутри носить конверт, который ни разу не долетел. Салон постепенно успокаивался. Люди начали устраивать себе маленькие ночные норы: кто-то накинул капюшон, кто-то достал подушку, кто-то включил фильм, где актёры страдали гораздо фотогеничнее нас. Мужчина в спортивной куртке, Саша, сидел через ряд и теперь молчал. Его спутница положила голову ему на плечо, но он не смотрел на неё. Он смотрел в одну точку перед собой. Кажется, после фразы «к матери, операция завтра» он сам удивился, что внутри у него есть не только раздражение. Иногда человек случайно признаётся и потом не знает, как загнать правду обратно. Бортпроводники развезли воду. Я взял стакан. Вода в самолёте всегда имеет вкус пластика, высоты и компромисса. Выпил. Горло всё равно оставалось сухим.

— Вы успеете? — спросила Тамара Сергеевна.

— Не знаю.

— А если нет?

Я посмотрел на неё.

— Вы умеете выбирать лёгкие темы.

— Лёгкие темы оставьте людям, у которых родители бессмертны.

Я повертел ручку в пальцах.

— Если не успею, буду злиться.

— На кого?

— На аэропорт. На врачей. На себя. На него. На жизнь. По списку.

— Удобно.

— Да.

— А потом?

— Потом, наверное, буду думать, что он специально умер до моего приезда.

— Мёртвые редко такие организованные.

— Вы не знали моего отца.

Она чуть улыбнулась.

— Зато знаю людей. Мы любим делать смерть личным оскорблением. Как будто человек умирает не потому, что тело закончилось, а чтобы испортить нам финальную сцену.

Я хотел ответить резко, но промолчал. Потому что это было правдой. Я уже внутри себя примерял обиду: если не успею, значит, он опять не дождался, опять не дал мне поговорить, опять ушёл в свою железобетонную недоступность. Удобная ненависть: даже смерть родителя можно превратить в продолжение семейного спора.

— Что мне ему сказать, если успею? — спросил я.

Тамара Сергеевна не стала отвечать сразу. Она вообще умела не отвечать сразу. В наше время это почти аристократическая привычка. Все привыкли швырять фразы, как рекламные листовки в почтовый ящик: быстро, много, мимо. А она держала паузу, будто проверяла слово на вес.

— Не пытайтесь сказать всё, — сказала она наконец. — Всё сказать невозможно. Особенно умирающему человеку. Он не контейнер для вашей биографии.

— А что тогда?

— Одну настоящую вещь. Не самую красивую. Не самую правильную. Настоящую.

— Например?

— Это уже ваша работа.

— Очень полезно.

— Полезность переоценена.

Я посмотрел на тетрадь. «Отец умирал, а я всё ещё хотел от него оценку». Может, вот это и была настоящая вещь. Но говорить такое человеку на больничной койке? «Пап, я всё ещё хотел от тебя оценку». Звучит жалко. Но я всё чаще замечал, что настоящее почти всегда сначала звучит жалко. Это мы потом редактируем его до приличного состояния и теряем всё живое. Самолёт тряхнуло. Не сильно, но достаточно, чтобы по салону прошёл общий вдох. Пластиковые стаканчики дрогнули. Где-то вскрикнула женщина. Табло ремней безопасности снова загорелось. Голос капитана сообщил что-то спокойное про зону турбулентности и просьбу оставаться на местах. Люди, конечно, сразу стали выглядеть добрее. Ничто так быстро не возвращает пассажирам общую судьбу, как лёгкая возможность умереть вместе. Саша через ряд выпрямился.

— Нормально летим? — спросил он у бортпроводницы, которая проходила мимо.

— Да, обычная турбулентность.

— Обычная — это сколько? В смысле, она точно обычная?

Бортпроводница улыбнулась:

— Всё в порядке.

Она ушла. Саша продолжил сидеть слишком прямо. Тамара Сергеевна наклонилась ко мне и сказала тихо:

— Вот он, ваш талантливый мудак, оказывается, боится летать.

— В каждом талантливом мудаке сидит испуганный пассажир.

— Запишите.

— Не буду. Слишком похоже на мудрость из календаря.

Самолёт снова тряхнуло. Саша схватился за подлокотники. Его спутница проснулась.

— Саш, всё нормально.

— Я знаю.

— Ты белый.

— Это освещение.

— Ты всегда так говоришь.

Я посмотрел на него и вдруг увидел не раздражающего мужика с негабаритной сумкой, а человека, который летит к матери на операцию и боится, что самолёт, мать, тело и вся жизнь вообще не подчиняются его злости. Злость ведь часто просто ремень безопасности для тех, кто не верит, что его удержат.

— Саша, — сказал я через проход.

Он повернулся.

— Что?

— Если самолёт начнёт падать, вы успеете пожаловаться первым. У вас хорошая реакция.

Он несколько секунд смотрел на меня. Потом фыркнул.

— Очень смешно.

— Не очень. Но рабочее.

— У вас отец, да?

— Да.

— Хреново.

— Да.

Он кивнул.

— У меня мать. Сердце. Завтра операция. Я с ней три месяца не разговаривал нормально. Она всё лезет. То не так живу, то жена не та, то детей пора, то почему редко приезжаю. Я ей сказал: «Мам, отстань уже, я не мальчик». А потом она попала в больницу. Теперь вот лечу как мальчик.

Его спутница тихо положила руку ему на колено. Он не убрал. Маленький подвиг для некоторых мужчин.

— Матери умеют делать нас детьми быстрее любых фотографий, — сказала Тамара Сергеевна.

Саша посмотрел на неё.

— Это точно.

— Позвоните ей, когда сядем. Не начинайте с операции. Скажите, что долетели.

— Она будет спрашивать, ел ли я.

— Ответьте.

— Она потом скажет, что я неправильно ел.

— Значит, жива.

Саша неожиданно рассмеялся. Коротко, нервно. Его спутница тоже улыбнулась.