Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

Тетрадь лежала у меня на коленях. Письмо Тамары Сергеевны — на её коленях. Телефон — в руке, пока не попросили отключить связь. Снаружи аэропорт с его отделами, комнатами, Севой, Мариной, Арсеном, Германом, Лизой, хлебом, гречкой и саксофоном оставался за стеклом. Но я уже знал: такие места не остаются снаружи. Они просто меняют форму багажа. Самолёт начал отходить от рукава. Телефон завибрировал в последний раз перед режимом полёта. Лена:

«Сказала про зажигалку. Он улыбнулся. Первый раз за день».

Я закрыл глаза. Улыбнулся. Не простил, не исцелил, не спас. Улыбнулся. Человек перед смертью улыбнулся, узнав, что старая зажигалка летит в одном самолёте с его сыном. Это было одновременно ничтожно мало и невозможно много. Бортпроводница прошла по проходу:

— Пожалуйста, переведите телефоны в авиарежим.

Я написал Лене:

«Взлетаю. Я с ним».

И только отправив, понял, что не уточнил, с кем. С отцом. С его зажигалкой. С мальчиком из тетради. С собой. Может, впервые эта неясность была правильной. Телефон ушёл в авиарежим. Самолёт вырулил на полосу. Дождь бил по стеклу. Двигатели набирали звук, и этот звук был совсем не похож на саксофон Германа: ровный, сильный, уверенный, механический. Ему не было стыдно. Он знал, зачем создан. Людям бы так. Тамара Сергеевна смотрела на своё письмо.

— Можно я прочитаю вам одну строку? — спросила она.

— Конечно.

Она нашла место.

— «Я не знаю, хватит ли у меня смелости выбрать тебя, но, если не хватит, я прошу тебя не думать, что я не любила. Иногда люди трусят не от недостатка чувства, а от его величины».

Она опустила лист.

— Красиво написано, — сказал я.

— Слишком красиво. Поэтому и не отправила.

— Почему?

— Красивые слова дают иллюзию, что ты уже что-то сделал.

Самолёт остановился у начала полосы.

— А что надо было сделать?

— Купить билет.

Мы оба посмотрели в окно. Двигатели взвыли сильнее. Тело вжало в кресло. Самолёт начал разбег. Сначала медленно, потом быстрее, быстрее, быстрее. Огни полосы потянулись в линии. Дождь размазался по стеклу. Где-то в груди страх, усталость, злость, надежда, отец, дочь, тетрадь и зажигалка смешались в одну тяжёлую массу, которую самолёт, вопреки всем законам человеческого перевеса, всё-таки пытался поднять. Колёса оторвались от земли. И в этот момент мне показалось, что я снова слышу саксофон. Далеко внизу. Кривой, слабый, но упрямый звук. Может, это были двигатели. Может, память. Может, Герман всё-таки нашёл закрытый гейт и играл там для своего сына, для своего отца, для дворового старика дяди Юры, для всех мужчин, которые слишком долго боялись звучать плохо. Самолёт уходил в тёмное небо. Тамара Сергеевна сложила письмо и впервые за весь вечер убрала его не в конверт, а во внутренний карман пальто.

— Не туда? — спросил я.

— Нет, — сказала она. — Теперь не туда.

— А куда?

— Ближе к сердцу. Пусть хоть остаток пути летит правильно.

Я посмотрел на тетрадь у себя на коленях. На обложке моим детским почерком было написано: «Рассказы. Илья В.». Я открыл чистую страницу после отцовской фразы. Достал ручку из кармана. Она, конечно, не писала. Сначала. Потом царапнула бумагу, выдала синий комочек чернил и пошла. Плохая ручка. Нервная. Очень подходящая. Я написал:

«Я опоздал в аэропорт заранее».

Остановился. Рядом Тамара Сергеевна улыбнулась краем губ.

— Нормально написано, — сказала она.

Я засмеялся. И впервые за этот вечер не испугался, что смеюсь не вовремя.

Глава 9. Небо без связи

Когда самолёт оторвался от земли, я почти физически почувствовал, как у меня отняли последнюю возможность что-то контролировать. Это внизу можно бегать, звонить, спорить с сотрудниками, требовать зажигалку, устраивать маленький семейный апокалипсис в салоне, смотреть на табло и ругаться с реальностью, будто она менеджер авиакомпании. В воздухе ты просто сидишь. Пристёгнутый. В металлической трубе. Между городами. Между звонками. Между «он жив» и «приезжай, если успеешь». Телефон в авиарежиме лежал в кармане не устройством связи, а кирпичом с моими надеждами внутри. Хотелось доставать его каждые тридцать секунд, хотя я знал, что там ничего не появится. Это было как проверять дверь квартиры после того, как сам же закрыл её на ключ и вышел в окно.

Самолёт набирал высоту. Ночной аэропорт уходил вниз, огни размазывались по мокрому стеклу, потом стали маленькими, потом превратились в грязноватую россыпь, потом исчезли в облаках. Где-то там остались Сева, Марина, Арсен, Герман, Лиза, гейт 13, комната потерянного багажа, хлеб, гречка, саксофон и вся эта странная компания людей, которых я ещё утром посчитал бы симптомом переутомления. А теперь они казались мне, возможно, самыми реальными за последние месяцы. Рядом Тамара Сергеевна убрала письмо во внутренний карман пальто и сидела с закрытыми глазами. Она не спала. Это было видно по тому, как она держала подбородок и пальцы на сумке. Спящие люди становятся чуть бесстыднее: рот приоткрывается, голова падает, лицо теряет должность. Тамара Сергеевна даже с закрытыми глазами сохраняла форму. Женщина, которая сорок лет не отправляла письмо, не могла позволить себе храпеть рядом с незнакомым мужчиной у окна. Я открыл тетрадь. Первая строка уже была там:

«Я опоздал в аэропорт заранее».

Она лежала на странице нагло, как вещь, которую ты давно потерял, а потом нашёл и понял, что она всё это время знала дорогу лучше тебя. Я смотрел на неё и не знал, что писать дальше. Прекрасно. Двадцать четыре года не писал, потому что отец сказал «ерунда», потом отец почти умер, признался, что был дурак, тетрадь нашлась в мистическом аэропорту, я сел в самолёт, написал первую фразу — и сразу упёрся в белую страницу. Вселенная, как всегда, обладала чувством юмора бухгалтера: вот вам шанс, распишитесь, дальше сами. Я написал:

«В тот вечер я летел к отцу, который всю жизнь не умел говорить, и боялся, что он умрёт именно теперь, когда начал».

Слишком гладко. Слишком будто я уже знаю, что это книга, а не разорванная ночь. Зачеркнул. Написал:

«Отец умирал, а я всё ещё хотел от него оценку».

Вот это было хуже. Значит, ближе. Я оставил. Тамара Сергеевна открыла глаза.

— Не идёт?

— Идёт, но хромает.

— Пусть хромает. Многие хорошие вещи сначала хромают. Детей тоже не сразу выпускают на каблуках.

— У вас странные утешения.

— Зато без сахара.

Я усмехнулся и снова посмотрел на страницу.

— Можно спросить?

— Конечно. Вопросы