Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

с речами из зарубежного романа. Нормально написано. Вот его предел. Вот его любовь в робе, с грязными руками, без умения обнять. И этого оказалось достаточно, чтобы меня снова накрыло. Я не заплакал. Не в этот раз. Плач уже был раньше, на лестнице. Сейчас было другое. Как будто кто-то вынул из груди старый ржавый гвоздь, а вместе с ним вырвал кусок мяса. Стало не легче. Стало пусто и больно. Но гвоздя не было.

— Ветров, — сказала сотрудница мягче. — Посадка.

Я закрыл тетрадь. Сканер пикнул зелёным.

— Теперь проходит, — сказала она.

Я почти рассмеялся. Конечно. Багаж принят. Мальчик с тетрадкой наконец узнал, что его не полностью выбросили. Можно в самолёт. Спасибо за пользование нашими внутренними авиалиниями.

— Лена, — сказал я в телефон.

— Да?

Голос у меня был чужой.

— Он не выбросил.

— Что?

— Потом объясню. Я сажусь.

— Илья...

— Я сажусь, Лена.

— Хорошо. Я скажу ему.

— Скажи... — Я остановился. Красиво не надо. — Скажи, что я взял тетрадь.

Она не поняла, но сказала:

— Скажу.

Я прошёл через выход. Коридор к самолёту был длинный, стеклянный и пустой. За стеклом ночь. Огни. Дождь. Самолёт стоял у рукава, белый, мокрый, обычный. Никакой магии. Просто машина, которая должна была поднять меня в небо и, возможно, не успеть. Я шёл по коридору и вдруг услышал музыку. Сначала подумал, что показалось. Но нет. Где-то позади, далеко, из глубины аэропорта, донёсся звук саксофона. Плохой. Кривой. Смешной. Но уже не такой жалкий, как первый. В нём появилась одна нота, которая держалась. Дрожала, но держалась. К ней присоединилась вторая. Потом третья. Мелодии не было. Но была попытка. Я остановился. По стеклу стекала дождевая вода. В отражении коридора я увидел себя: мужчина с чемоданом, телефоном, тетрадью под мышкой. И за моей спиной, очень далеко, будто в другом слое аэропорта, мелькнули три фигуры: Марина с бордовым чемоданом, Арсен с батоном в руке и Герман с саксофоном. Может, отражение. Может, память. Может, аэропорт решил попрощаться без лишнего пафоса. Телефон завибрировал. Сообщение от Сони:

«Ты сел?»

Я написал:

«Иду в самолёт. У меня с собой старая тетрадь. Потом расскажу».

Она ответила:

«Ты странный».

Я улыбнулся.

«Да. Но сегодня я не пропал».

Ответ пришёл почти сразу:

«Это хорошо».

Я убрал телефон. У входа в самолёт стояла бортпроводница. Молодая, с усталой улыбкой, которую ей, наверное, выдали вместе с формой.

— Добрый вечер.

— Добрый.

— Место 18А. Проходите направо.

Я шагнул внутрь. И в этот момент сзади, из динамиков аэропорта, раздалось последнее объявление перед закрытием двери:

— Пассажир Ветров Илья Андреевич. Ваш багаж принят к перевозке. Оставшиеся вещи будут ожидать вас на обратном пути.

Я обернулся. Бортпроводница посмотрела на меня.

— Что-то забыли?

Я подумал об отце. О тетради. О зажигалке, оставленной на досмотре. О Севе. О Германе. О Марине. Об Арсене. О Лизином самолёте без крыла. О том, что любая поездка к умирающему родителю — это не рейс туда, а рейс в обе стороны: к нему и обратно к себе, если повезёт.

— Нет, — сказал я. — Кажется, впервые взял нужное.

И пошёл к своему месту.

Глава 8. Место 18А

Самолёт пах мокрыми куртками, дешёвым кофе, пластиковым воздухом и тем особенным человеческим раздражением, которое появляется только в замкнутом пространстве, где все уже оплатили право быть недовольными. Люди заходили в салон медленно, неловко, цепляясь пакетами за кресла, ударяя чемоданами по локтям, извиняясь без раскаяния и ненавидя друг друга той короткой аэропортовой ненавистью, которая исчезает сразу после посадки, если самолёт не падает. У прохода мужчина в спортивной куртке пытался засунуть в багажную полку сумку, явно купленную с верой в то, что правила ручной клади придумали для слабых. Женщина с ребёнком просила его «чуть-чуть подвинуть», хотя двигать там было уже нечего, кроме совести. Бортпроводница улыбалась так, будто её лицо работало отдельно от души и имело профсоюз.

Я нашёл место 18А у окна. Окно было мокрым снаружи, мутным от дождя и внутреннего света. За стеклом стояла ночь, прожекторы, кусок крыла, дождевые капли, которые дрожали от движения воздуха, хотя самолёт ещё никуда не двигался. Я положил чемодан наверх, тетрадь оставил в руках. С ней было странно расставаться даже на полметра. Ещё час назад это была просто школьная тетрадь из комнаты потерянного багажа. Теперь — предмет, который знал обо мне больше, чем я сам соглашался помнить. Я сел, пристегнулся, положил тетрадь на колени и понял, что руки всё ещё дрожат. Не сильно. Не как в кино, где герой после потрясения не может попасть ключом в замок. Просто мелкая дрожь в пальцах. Телесная бухгалтерия: столько-то лет молчания, столько-то фраз, столько-то невыплаканного, столько-то минут до взлёта, остаток по счёту — дрожь.

Рядом, на 18B, уже сидела пожилая женщина. Я не заметил её сразу, потому что она сидела очень тихо. Не сонно, не отстранённо — именно тихо, как люди, которые давно научились не занимать много места, даже когда место у них оплачено. На ней было старое тёмно-синее пальто, явно не по погоде и не по сезону, но аккуратное, с пришитой пуговицей другого оттенка. На коленях — маленькая сумка из кожзама, потёртая по углам. В руках — бумажный билет, распечатанный и сложенный вчетверо, хотя все вокруг уже жили в телефонах, приложениях и QR-кодах, как будто бумага была не носителем информации, а слабостью характера. Губы у женщины были накрашены помадой цвета советской вишни. Такой помадой женщины её поколения красили не только губы, но и право не исчезнуть.

Она посмотрела на мою тетрадь.

— Вы пишете? — спросила она.

Голос у неё был сухой, но не колючий. Как старый лист бумаги.

— Пока скорее ношу, — сказал я.

— Это тоже начало.

— У вас опыт?

— Я сорок лет носила письмо.

Я медленно повернулся к ней. Ну конечно. Потому что обычных соседей по самолёту этот аэропорт не выдавал. Нельзя было просто посадить рядом человека, который сразу засыпает, храпит и иногда просит пропустить его в туалет. Нет. Мой сосед должен был открыть разговор фразой «я сорок лет носила письмо». Большое спасибо, авиакомпания внутренних причин.

— Простите, — сказал я. — Мне сейчас кажется, что все люди говорят загадками.

— А мне кажется, что большинство говорит мусором. Загадки хотя бы