Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

телефоном в руке, тетрадью под мышкой и чувством, что меня разрывают не на две части, а на все версии себя: сын, отец, писатель, трус, пассажир, человек, который наконец отправил дочери честное сообщение, но всё ещё не может выбрать выход без чувства предательства. Сева подошёл ко мне.

— Гейт не закроется, пока вы не решите.

— Что решить?

— Летите ли вы к отцу или от себя.

— Очень вовремя. Спасибо. Может, ещё тест на тип личности пройду?

— Илья.

Он впервые назвал меня без отчества.

— Что?

— Вы не обязаны спасать всех в этом аэропорту, чтобы не ехать к одному человеку в больнице.

Это было больно. И правильно. Иногда желание «помочь» — просто приличная форма побега. Пока я разбирал чужие саксофоны, письма и хлеб, можно было не входить в самолёт, который вёз меня к умирающему отцу и к разговору без метафор. Телефон в руке зашуршал. Лена:

— Илья, врач вышел. Говорит, если хочешь успеть, садись на самолёт.

Если хочешь успеть. Снова эта фраза. Сестра уже говорила её в первой главе, только тогда она была обычной тревогой. Сейчас она стала ножом. Я посмотрел на Германа.

— Не играйте здесь.

— Обещаю.

— Марина, не берите обратно гречку.

— Идите уже, идиот.

— Арсен, купи хлеб.

— Сначала доведу этого музыкального олигарха.

— Сева...

Он кивнул.

— Дальше сами.

— Это пугает.

— Давно пора.

Я хотел сказать что-нибудь ещё. Хорошее. Важное. Про то, что они странные, но, кажется, оказались рядом именно там, где надо. Про то, что несколько часов с чужими людьми иногда делают больше, чем годы с родственниками, потому что чужие не успели выучить все твои роли. Но слова начали становиться красивыми, а отец сказал: красиво не надо. Поэтому я просто сказал:

— Увидимся на посадке.

И побежал. Бежать по аэропорту — унизительное занятие. Особенно если тебе почти сорок, в руках телефон, под мышкой старая школьная тетрадь, пальто мешает, чемодан прыгает на колёсах, а внутри вместо лёгких — тревожная мокрая тряпка. В кино люди бегут красиво: камеры, музыка, волосы назад, решимость в лице. В реальности ты запыхиваешься через двадцать метров, ругаешься на людей, которые идут медленно, и думаешь, что надо было всё-таки начать бегать с понедельника хотя бы раз за последние сто двенадцать попыток.

— Простите! — крикнул я женщине с ребёнком.

— Куда прёшь? — сказал мужчина с пакетом.

— К умирающему отцу!

Мужчина отступил. Отличный пропуск. Работает лучше платиновой карты, но пользоваться противно. Лена была всё ещё на линии.

— Ты бежишь? — спросила она.

— Нет, танцую.

— Не хами.

— Это мой кислород.

— Беги молча.

— Не умею.

Я свернул к указателю «GATE 13». Теперь табличка висела уже открыто. Никто, кроме меня, кажется, её не замечал. Люди шли мимо, смотрели в свои телефоны, в посадочные, в лица детей, в пустоту. Я спустился по лестнице, миновал зал промежуточной посадки. Часы без стрелок всё ещё висели на стене. Табло мигало: Рейс 417. Посадка завершается. Пассажир Ветров И.А. Багаж к перевозке: частично принят.

— Частично, — прохрипел я. — Да вы там охренели.

В зале было почти пусто. Несколько человек сидели с чемоданами. Кто-то спал. Кто-то молился, наверное. У выхода стояла сотрудница в форме. Не та, что на регистрации. Другая. Старше. С лицом, которое могло бы быть добрым, если бы не работало слишком долго у последней двери.

— Посадочный, — сказала она.

Я сунул ей бумажный талон. Она посмотрела.

— Ветров Илья Андреевич.

— Да.

— Опаздываете.

— Я заранее приехал.

— Это не одно и то же.

— Сегодня мне уже объясняли.

Она провела талон через сканер. Сканер молчал.

— Что? — спросил я.

— Не проходит.

— В смысле не проходит? Посадка же.

— У вас незавершённый багаж.

— Я же частично принят.

— Частично — это не полностью.

Я посмотрел на неё. Очень хотелось заорать. По-настоящему. Не остроумно. Не литературно. Просто человечески: да что вам всем от меня надо, сукины дети, я лечу к отцу, он умирает, пропустите меня в этот чёртов самолёт, пусть он развалится в воздухе, пусть я не успею, но дайте мне хотя бы делать вид, что я двигаюсь. Вместо этого я выдохнул.

— Какой багаж?

Она посмотрела не на компьютер. На меня.

— То, что вы взяли в комнате потерянного багажа.

— Тетрадь?

— Да.

— Так я взял.

— Нет.

— Она под мышкой.

— Вы взяли предмет. Не приняли содержимое.

— Господи, у вас тут всё через задницу и философию.

— Это аэропорт, — сказала она. — По-другому нельзя.

Лена в телефоне:

— Что происходит? Почему ты не садишься?

— Меня не пускают.

— Кто?

— Реальность, Лена. В форме.

— Илья!

Я достал тетрадь. Она была тёплой. Как хлеб Арсена. Как будто все потерянные вещи, когда их наконец находят, начинают отдавать накопленное тепло.

— Что я должен сделать? — спросил я у сотрудницы.

— Прочитать последнюю страницу.

— Я уже читал письмо.

— Последнюю страницу.

— Там ничего нет.

— Посмотрите.

Я открыл тетрадь. Первые рассказы. Красные пометки отца. Письмо себе в двадцать пять. Запись про книгу о человеке, который не знает, куда идти. Я листал дальше. Пустые страницы. Ещё пустые. И на самой последней, где обычно дети рисуют рожицы, пишут телефоны одноклассников или проверяют ручку, была фраза. Почерк отца. Я узнал его сразу: угловатый, сухой, инженерный, как будто даже буквы держали спину.

«Не выбросил. Хоть и сказал ерунду».

Я перестал дышать. Серьёзно. На несколько секунд лёгкие будто забыли, что у них работа. Я смотрел на эту фразу и не понимал, как она может существовать. Отец оставил тетрадь? Он не выбросил? Он написал это? Когда? Сразу? Позже? После того ужина? Через годы? Он прочитал дальше? Он хранил её? Где? Почему я нашёл её у себя? Или это аэропорт врёт? Или память врёт? Или правда всегда была кривее моей красивой ненависти? Лена в телефоне:

— Илья? Что там?

Я не мог ответить. На последней странице, ниже первой фразы, было ещё несколько слов. Похоже, написанных позже. Другой ручкой. Чернила выцвели меньше.

«Не знал, как сказать. Нормально написано».

Нормально написано. Не «хорошо». Не «горжусь». Не «сын, ты писатель». Отец не был бы отцом, если бы вдруг превратился в мудрого старца