Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

помнил его. Развернул. Почерк мой, но уже взрослый. Лет двадцать пять, наверное. Я вспомнил внезапно: после очередной пьянки, после какой-то ссоры с отцом, я нашёл тетрадь у себя в старой комнате, открыл, увидел красные пометки и написал письмо. Не отцу. Себе. «Илья, если ты это читаешь, значит, опять решил, что поздно. Это очень удобно. Поздно — лучшее слово для труса. Оно звучит как обстоятельство, хотя на самом деле часто является решением. Ты можешь злиться на отца сколько угодно. Он действительно сделал больно. Но дальше ты сам каждый день выбираешь человека, который ничего не пишет, чтобы доказать ему, что он тебя победил. Прекрати делать ему такой подарок». Я сел прямо на пол между стеллажами. Марина молчала. Я не помнил этого письма. Вообще. Мозг отлично умеет терять то, что может спасти. Особенно если спасение требует действия, а не красивого страдания.

— Это вы себе? — спросила она тихо.

— Похоже.

— Умный был мальчик.

— И пьяный, кажется.

— Иногда пьяные говорят трезвее всех.

Я перечитал последнюю фразу: «Прекрати делать ему такой подарок».

Вот это было уже не про отца. Это было про меня. Про то, как удобно держать в кармане старую обиду и показывать её всем контролёрам: пропустите, у меня уважительная причина не жить. Меня обесценили. Меня не поддержали. Меня не увидели. Всё правда. Абсолютная. Железная. Но если носить правду как инвалидное удостоверение, однажды она начинает не защищать, а отменять маршрут.

— Я не знаю, что с этим делать, — сказал я.

— Возьмите.

— Тетрадь?

— Да.

— И что?

— Ну не знаю. Вы же писатель.

— Пока нет.

— Илья, — сказала Марина устало. — Я сегодня оставила гречку в мистической комнате перевеса. Арсен собирается купить хлеб мёртвому брату. Ваш отец плачет в больнице. Может, вы уже перестанете цепляться за «пока» как за последнюю котлету?

Я посмотрел на неё. И вдруг понял, что она права. Боже, как неприятно, когда права женщина с бордовым чемоданом и семейной котлетой. Это нарушает все правила мужского драматизма. Я положил тетрадь под мышку.

— Ладно.

— Что ладно?

— Возьму.

На стеллаже перед нами мигнула маленькая лампочка. Табличка «Детские мечты, признанные ерундой» на секунду изменилась. Теперь на ней было написано:

«Получено к выдаче».

— Видели? — спросила Марина.

— Видел.

— Я начинаю привыкать к этому бреду. Это плохо?

— Очень. Скоро купите абонемент.

— Я лучше гречку заберу.

Из соседнего ряда донёсся голос Арсена:

— Вы можете подойти?

Мы пошли на голос. Ряд «Обычные просьбы, ставшие вечными» был меньше, но почему-то тяжелее. На полках лежали пакеты с хлебом, коробки молока, списки покупок, зарядные устройства, забытые зонты, детские перчатки, лекарства, очки, записки «купи батарейки», «позвони бабушке», «забери справку», «возьми ключи», «не забудь торт». Всё такое обычное, что хотелось выть. Большие трагедии иногда дают человеку статус. Обычные просьбы не дают ничего. Они просто остаются лежать и пахнут кухней. Арсен стоял перед маленькой полкой. На ней лежала буханка белого хлеба в прозрачном пакете. Совершенно обычная. Батон. Даже не буханка. Нарезной батон с красно-синей этикеткой. Срок годности на упаковке был вчерашний. Или год назад. Или всегда.

— Это он? — спросил я.

— Да откуда я знаю? — раздражённо сказал Арсен. — Хлеб как хлеб.

— Тогда почему стоишь?

— Потому что он тёплый.

Я подошёл ближе и протянул руку. Пакет действительно был чуть тёплым. Как будто его только что купили. Или как будто внутри ещё держалось тепло руки человека, который просил: купи, когда пойдёшь домой. Арсен не брал хлеб. Смотрел на него с ужасом и ненавистью.

— Это тупо, — сказал он. — Это просто батон. Я год живу как зомби из-за батона. Люди теряют родителей, детей, дома, а я не могу пережить хлеб.

Марина резко сказала:

— Не обесценивай.

Арсен вздрогнул.

— Что?

— Не обесценивай свою боль вместо других людей. Это такая же дрянь, как когда другие обесценивают. Только изнутри.

Он смотрел на неё.

— Вы это где взяли?

— Только что придумала. Мне тоже можно.

— Сильно.

— Знаю.

Арсен сел на корточки перед полкой.

— Я должен его взять?

— Ты никому ничего не должен, — сказал я. — Но можешь.

— А что потом? Съесть?

— Купить настоящий.

Он поднял на меня глаза.

— Что?

— Когда вылетим. Или сейчас, если тут есть магазин. Купишь хлеб. Белый. С корочкой. Не потому что брату надо. А потому что ты можешь сделать эту просьбу не могилой, а действием.

Арсен провёл рукой по лицу.

— Вы все сегодня меня заебали своей пользой.

— Понимаю.

— Нет, правда. Я был нормальный человек. Сидел в телефоне, никого не трогал. А теперь у меня брат, хлеб, аэропорт, внутренний досмотр, женщина с котлетами и мужик, который решил стать писателем на складе потерянных вещей.

— Нормальный день, — сказала Марина. — Не ной.

Арсен засмеялся и заплакал одновременно. Потом взял батон. Как только он коснулся пакета, в ряду погасла одна лампа. Не вся. Только над этой полкой. Будто дело сняли с учёта.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь ты просто парень с хлебом, — сказал я.

— Звучит как начало плохой инди-группы.

— Или хорошей.

Он прижал батон к груди, потом сразу смутился и опустил руку.

— Я куплю настоящий, — сказал он. — В аэропорту же есть магазин?

— Есть, — сказала Марина. — Там батон будет стоить как маленькая квартира, но это уже ваши отношения с капитализмом.

— Рус бы поржал.

— Вот и хорошо, — сказал я.

Арсен кивнул. Осторожно. Будто внутри что-то ещё болело, но уже не как открытая рана, а как место после удаления занозы: неприятно, зато понятно, откуда кровь.

— Марина Викторовна, — сказал Сева откуда-то из соседнего ряда. — Теперь вы.

Марина сразу напряглась.

— Я передумала.

— Уже поздно.

— Вот! Вы сами говорите «поздно», когда вам удобно.

— Удобство тут ни при чём.

— А где моё?

— Ряд «Письма, которые дочитали не до конца».

Марина стояла неподвижно.

— Я не знаю, о чём вы.

— Знаете.

— Нет.

— Тогда тем более.

Она посмотрела на меня.

— Я с вами ходила к вашей тетрадке.

— Да.

— И к хлебу ходила.

— Да.

— Теперь