Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

посаженными глазами. Мужчина лет шестидесяти. В руках он держал саксофон. Герман Львович. Но он не мог быть здесь. Мы оставили его в бизнес-зале. Его рейс в Петербург. Его сын. Его похороны. Его сообщение «можешь быть там». Он посмотрел на меня и улыбнулся странно, почти виновато.

— Ветров, — сказал он. — Кажется, я нашёл то, что потерял.

Сева тихо выругался.

— Герман Львович, — сказал он. — Вам сюда нельзя.

— Мне всю жизнь многое было нельзя, — ответил Герман. — Я просто поздно начал нарушать.

Он поднял саксофон. Инструмент был старый, не тот дорогой, который лежал у него дома на полке. Потёртый, с мутной латунью, с царапинами, с вмятиной у раструба. Он выглядел живее любого нового.

— Это что? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Герман. — Но он пахнет двором. Табаком. Одеколоном. И человеком, который играл, пока мой отец считал музыкантов обслугой для пьяных.

Марина тихо сказала:

— Ох.

Арсен прижал батон к боку, как будто хлеб мог защитить его от очередной мужской трагедии. Герман провёл пальцем по саксофону.

— Я думаю, — сказал он, — если мой рейс всё равно задержан, можно попробовать звучать плохо.

Сева шагнул к нему.

— Не здесь.

— Почему?

— Потому что комната потерянного багажа не любит музыку.

В этот момент где-то в дальних рядах начали загораться лампы. Одна за другой. Длинная цепочка света уходила в глубину ангара. На табличках вспыхивали названия:

«Голоса, которые запретили».

«Песни, которые не спели».

«Танцы, за которые стало стыдно».

«Роли, выбранные вместо жизни».

«Дети, ставшие отцами слишком рано».

Саксофон в руках Германа тихо скрипнул, хотя он ещё не играл. Сева повернулся к нам.

— Выход. Сейчас.

— Почему? — спросил я.

— Потому что если он сыграет здесь, проснётся не только его багаж.

— А чей?

Сева посмотрел на меня.

— Всех.

И тут телефон у меня в кармане завибрировал так резко, будто внутри сидел испуганный зверь. Лена. Я ответил, не сводя глаз с Германа и саксофона.

— Да?

Голос сестры был тихим, слишком тихим.

— Илья... папе стало хуже.

Я закрыл глаза. Вот оно. Аэропорт мог играть со временем, табло, дверями, понедельниками, хлебом, котлетами и мёртвыми мечтами. Но больница оставалась больницей. Там не было магического реализма. Там были врачи, давление, трубки и тело, которому плевать на внутренние досмотры.

— Насколько? — спросил я.

— Врачи говорят, нужно готовиться.

Герман поднял саксофон к губам. Сева бросился к нему. Марина сказала:

— Илья...

Арсен выронил батон. А из динамика где-то под потолком раздалось объявление:

— Пассажиры рейса 417. Посадка начинается.

И саксофон издал первый звук. Кривой. Слабый. Почти смешной. Но живой.

Глава 7. Первый звук

Первый звук саксофона был ужасен. Не трагичен, не прекрасен, не как в фильмах, где старик берёт инструмент после сорока лет молчания, и из него сразу вылетает вся несыгранная жизнь в тональности «слёзы зрителя». Нет. Звук был кривой, жалкий и почти комичный, как крик утки, которую внезапно назначили отвечать за джаз. Он сорвался с раструба, ударился о металлические стеллажи, прошёл по комнате потерянного багажа и повис в воздухе — нелепый, стыдный, живой. И именно поэтому он был страшен. Красивую музыку можно было бы не принять. Сказать: ну вот, очередной символ, очередное кино, старый богач нашёл саксофон, сейчас все прослезятся, аэропорт похлопает, а мы дружно полетим по своим травмам. Но плохой звук не оставлял такой роскоши. Он был слишком похож на правду. На первое слово после многолетнего молчания. На сообщение сыну, где каждая буква торчит ребром. На попытку сказать «прости», если у тебя язык всю жизнь был заточен под «сам виноват». Герман Львович отнял саксофон от губ и посмотрел на него с таким оскорблённым удивлением, будто инструмент нарушил условия договора.

— Господи, — сказал Арсен. — Это было как роды у трамвая.

Марина резко повернулась к нему:

— Мальчик, ты сейчас либо замолчишь, либо я тебе этим хлебом закрою душу.

— Я молчу.

— Поздно.

Сева уже был рядом с Германом. Он держал руки поднятыми, но не касался саксофона, как сапёр не касается странного предмета в пакете у лавочки.

— Герман Львович, положите инструмент.

— Почему? — спросил Герман.

Голос у него был спокойный, но лицо странное. Не безумное, нет. Скорее, слишком ясное. Как у человека, который всю жизнь жил в мутной воде, а потом внезапно увидел дно и понял, что оно не такое уж глубокое.

— Потому что это не ваш саксофон.

— Вся моя жизнь не моя, — сказал Герман. — Саксофон хотя бы честно фальшивит.

— Это не шутка.

— А я не шучу.

Из телефона у моего уха доносился голос Лены:

— Илья? Ты слышишь? Илья!

Я слышал. Слышал сестру. Слышал, как где-то за ней бегут шаги. Слышал больничный писк приборов, или мне казалось, что слышал. Слышал объявление из динамика над нами: «Пассажиры рейса 417. Посадка начинается». Слышал, как в дальних рядах комнаты просыпаются чужие вещи: шуршат письма, звякают ключи, тихо катаются колёсики чемоданов, как будто невидимые пассажиры потянули их за ручки. Слышал собственное сердце, которое вдруг решило вспомнить, что оно не метафора, а мясной насос с дурным характером.

— Лена, что значит хуже? — сказал я в телефон.

— Давление падает. Врачи рядом. Мама плачет. Я не знаю, что делать. Твой рейс? Посадка есть?

Я посмотрел на табло. Строка горела ровно: Рейс 417. Посадка начинается. Ниже, мелким текстом: Пассажиру Ветрову И.А. рекомендуется не путать скорость с присутствием.

— Есть, — сказал я.

— Тогда иди. Илья, иди на посадку. Слышишь? Просто иди.

Просто иди. Самые страшные просьбы всегда начинаются со слова «просто». Просто позвони. Просто приезжай. Просто не пей. Просто скажи честно. Просто живи. Как будто человек — это дверь, которую надо толкнуть, а не старая заклинившая система с проводами, плесенью и крысой по имени «потом». Герман снова поднял саксофон. Сева схватил его за запястье.

— Не надо.

— Уберите руку, — тихо сказал Герман.

— Если вы сыграете ещё раз, здесь откроется не только ваше.

— А мне уже всё равно.

— Вот это как раз опасно.

Герман посмотрел на него. Впервые не сверху вниз. Не как человек с деньгами на человека в жилетке. А как один