Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

— А раньше нельзя было? — спросил я.

— Нельзя, — сказал отец.

— Почему?

— Я был... дурак.

На лестнице кто-то тихо всхлипнул. Кажется, Марина. Я улыбнулся сквозь то, что не хотел называть слезами. У нас семейное слово «дурак» внезапно стало универсальным: приветствие, диагноз, извинение, любовь, завещание.

— Да, — сказал я. — Есть немного.

— Весь в меня, — прошептал он.

И тут я заплакал. Вот так. Без подготовки. Без пафоса. Без красивой позы у окна. Сидя на ступеньке несуществующего гейта 13, в аэропорту, где задерживали рейсы по внутренним причинам, я заплакал, как человек, у которого наконец украли последнюю нормальную защиту. Плакать было мерзко. Лицо сразу стало мокрым и глупым, нос заложило, голос пропал, внутри поднялось что-то детское, стыдное, неуместное. Я закрывал глаза ладонью, будто можно спрятаться от людей, которые уже видели, как женщина оставляет гречку, парень боится голосового, успешный отец учится писать сыну, а маленькая девочка носит самолёт без крыла. Поздно было изображать крепкого пассажира.

— Пап, — сказал я, когда смог. — Я лечу.

— Не спеши, — сказал он.

— Да что ты заладил?

— Не разбейся.

— Я не за рулём самолёта.

— Всё равно.

И это тоже было его «береги себя». Опять криво, опять через опасность, опять не так, как в нормальных семьях. Но настоящие семьи, видимо, все ненормальные. Просто некоторые лучше оформляют фасад. Лена вернулась в трубку.

— Ему надо отдыхать.

— Хорошо.

— Ты сам как?

Я посмотрел на Марину. Она сидела рядом с фотографией дочери в руке и плакала тихо, без звука. Арсен стоял белый, как зарядка от айфона, и держал телефон с голосовым брата. Сева смотрел вниз, на зал ожидания. Внизу табло больше не мигало. Оно просто ждало.

— Я нормально, — сказал я.

Марина хмыкнула сквозь слёзы.

— Он не нормально, — сказала она достаточно громко, чтобы Лена услышала.

— Кто это? — спросила сестра.

— Моя группа поддержки из ада.

— Хорошая?

Я посмотрел на них.

— Странная.

— Значит, твоя.

Она отключилась через минуту. Я остался сидеть на ступеньке. Телефон лежал в ладони. Экран погас, и в чёрном стекле отразилось моё лицо: мокрое, помятое, не героическое. Я выглядел не как человек, который исцелился. А как человек, которого вскрыли и забыли пока зашить. Марина молча протянула мне бумажную салфетку. Откуда у неё салфетка? Конечно, была. У таких женщин всегда есть салфетки, таблетки, пакеты, нитки, ножницы, пластырь и моральное право сказать: «Я же говорила». Она не сказала. Просто дала.

— Спасибо.

— Не за что.

— Только не говорите, что я молодец.

— А я и не собиралась.

— Почему?

— Потому что вы сейчас не молодец. Вы сейчас живой. Это разные вещи.

Я вытер лицо. Арсен сел на ступеньку ниже. Его телефон был разблокирован. На экране всё ещё висело голосовое от Руса. Полоска аудио, маленький треугольник, дата, имя. Самая простая форма пытки.

— Он сказал тебе писать, — сказал Арсен.

— Да.

— Это типа хорошо?

— Это типа поздно и хорошо одновременно.

— Так бывает?

— Сегодня всё бывает.

Он кивнул. Потом вдруг протянул мне телефон.

— Нажми.

Я посмотрел на него.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это твоё.

— Я не могу.

— Знаю.

— Тогда помоги.

— Нажать кнопку за тебя — не помощь.

Он разозлился.

— Да что вы все сегодня такие правильные? То можно не брать трубку, то надо говорить правду, то нельзя нажать грёбаную кнопку. Вы определитесь уже, у вас тут терапия или издевательство?

— И то, и другое, — сказал Сева.

— А ты вообще молчи, аэропортовый Морфеус.

Сева поднял руки. Арсен вскочил. Пошёл вниз по лестнице, потом вернулся. Пальцы у него дрожали. Наушники болтались на шее. Он выглядел как человек, который стоит перед дверью, за которой не монстр, а любимый человек. Это хуже.

— Он просто скажет про хлеб, — сказал Арсен. — Я знаю. Там ничего такого. Он не знал, что умрёт. Он не записывал мне послание. Не будет там: «Арс, живи за нас двоих». Не будет музыки. Не будет смысла. Просто хлеб, может, ещё какая-нибудь херня. И я не понимаю, почему это страшнее, чем если бы он сказал что-то важное.

Марина тихо сказала:

— Потому что важное можно поставить на полку. А хлеб остаётся на кухне.

Арсен посмотрел на неё.

— Что?

— После смерти самое страшное не большие слова. А обычные вещи. Чашка. Носки. Недоеденный суп. Сообщение «купи хлеб». Потому что они доказывают: человек думал, что будет завтра.

Арсен сел обратно. Сдулся. В нём будто выключили громкость.

— Я не купил, — сказал он.

— Что?

— Хлеб. Он попросил купить. Я забыл. Мы потом поругались из-за какой-то фигни. Я сказал: «Сам купи, не инвалид». Он засмеялся. Потом утром... — Он махнул рукой. — Всё. И теперь у меня в голове год лежит этот хлеб. Буханка, мать её, бессмертного хлеба.

Я вдруг понял, что гейт 13 — это не место посадки. Это склад недосказанного, недоделанного, недокупленного. Все мы пришли сюда со своим хлебом. Я — с рассказами и отцом. Марина — с котлетами и страхом быть ненужной. Герман — с сыном и саксофоном на полке. Арсен — с голосовым и буханкой хлеба, которую невозможно купить задним числом.

— Нажимать тебе, — сказал я. — Но можно не одному.

Арсен смотрел на кнопку.

— Вы будете слушать?

— Если хочешь.

— Я не хочу, но, кажется, надо.

Марина села ближе. Не вплотную, но рядом. Сева остался стоять. Я положил телефон на ступеньку между нами, как маленький чёрный алтарь для бытовой боли. Арсен нажал. Голосовое сначала зашипело. Потом раздался мужской голос. Молодой, живой, немного хриплый, с улыбкой в интонации:

— Арс, ты где там пропал, овощ? Купи хлеб, когда попрёшься домой. И не этот ваш полезный кирпич для голубей, а нормальный, белый. Да, я знаю, что ты опять скажешь, что белый хлеб — смерть. Так вот, мы все умрём, братан, но некоторые хотя бы с корочкой. И ещё... слушай...

Арсен закрыл глаза. Голос продолжил:

— Я тут подумал. Помнишь, ты говорил, что хочешь уехать? Ну, типа в Питер, Москву, куда угодно, лишь бы не здесь. Короче, езжай.