Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

женщины в пуховиках, водители с табличками. Всё было обычным. Никакого гейта 13. Никакого табло «внутренние причины». Просто аэропорт, ночь, мокрый асфальт и город, где в больнице лежал мой отец.

Я открыл приложение такси, но пальцы плохо слушались. Адрес больницы ввёл с третьего раза. Машина нашлась быстро. Водитель — Сергей, серый «Солярис», четыре минуты.

Четыре минуты.

После всех этих часов ожидания четыре минуты казались издевательством.

Я стоял у края тротуара, держал в кармане зажигалку и чувствовал, как она холодит ладонь. Не грела. Именно холодила. Некоторые семейные вещи сначала надо согреть самому.

Такси подъехало. Водитель был мужчина лет пятидесяти, с лицом человека, который ночью перевозит слишком много чужих причин и давно перестал задавать лишние вопросы. В салоне пахло ёлочкой, старым кофе и влажными ковриками.

— В больницу? — спросил он, когда я сел.

— Да.

Он посмотрел на меня в зеркало.

— Срочно?

— Да.

Он кивнул и тронулся.

Не сказал «понял», не сказал «держитесь», не включил радио погромче. Просто поехал чуть быстрее, чем, наверное, собирался. Иногда это и есть человеческая деликатность: не лезть в душу, а нажать на газ.

Аэропорт остался позади. Дорога в город была тёмной, мокрой, с редкими фонарями и грузовиками. Новосибирск приближался не как родина, а как место, где тебе сейчас предъявят всё, от чего ты годами улетал: отца, мать, сестру, детскую комнату, тетрадь, недосказанное, старую злость, позднюю нежность, возможность не успеть.

Телефон завибрировал.

Лена:

«Где ты?»

Я написал:

«В такси. 35 минут».

Ответ:

«Он просыпается. Я сказала, что ты едешь. Он ждёт».

Я прочитал это слово и вдруг понял, что страшнее всего было уже не опоздать. Страшнее было успеть. Потому что тогда придётся войти.

Глава 10. Одна настоящая вещь

Таксист Сергей ехал так, как ездят люди, которые не задают вопросов, потому что и без вопросов всё понятно. Не гонщик, не герой ночного города, не спасатель в сером «Солярисе». Просто мужчина с тяжёлой рукой на руле, с уставшими глазами в зеркале и молчаливым знанием, что иногда пассажиру нужно не сочувствие, а чтобы зелёный свет не заканчивался слишком быстро. Он перестраивался аккуратно, но без лишней вежливости, обгонял там, где можно было обогнать, притормаживал перед ямами, словно вёз не человека, а стеклянную банку с последней семейной надеждой. Новосибирск ночью встречал меня без театра. Никаких объятий родины, никакого «сын вернулся», никакого снега в свете фонарей, как в хороших плохих фильмах. Мокрый асфальт, промзоны, вывески аптек, круглосуточная шаурма, тёмные окна многоэтажек, остановки с двумя замёрзшими людьми, рекламный щит стоматологии с улыбкой, от которой хотелось умереть раньше отца. Город был как отец: холодный, полезный, не склонный к лишней нежности. Он просто стоял и говорил: приехал? Ну и что теперь?

В кармане лежала зажигалка. Я держал её пальцами через ткань, как держатся за чётки люди, которые не верят в Бога, но уже готовы торговаться с любой инстанцией. Тетрадь лежала на соседнем сиденье. Я не убрал её в сумку. Не смог. Она ехала рядом со мной, как несовершеннолетняя версия меня, которую я наконец забрал из комнаты потерянного багажа и теперь не знал, как объяснить ей больницу, взрослую жизнь и то, что отец, возможно, всё-таки не был монстром, а просто человеком с чудовищно бедным словарём любви. Телефон светился в руке. Лена писала каждые несколько минут коротко, как диспетчер катастрофы.

«Давление скачет».

«Врач рядом».

«Мама просит узнать, где ты».

«Он спрашивал, долго ли».

Я смотрел на последнее сообщение и чувствовал, как внутри поднимается злость. Долго ли. Он всю жизнь молчал, а теперь ему долго. Он двадцать лет не мог сказать мне «нормально написано» вслух, а теперь ему нужна скорость. Очень хотелось написать Лене что-нибудь ядовитое, но я только набрал:

«Еду. 18 минут».

Стер. Написал:

«Скажи, что я еду. И что зажигалка со мной».

Отправил. Ответ пришёл почти сразу:

«Он улыбнулся».

Опять улыбнулся. У него, оказывается, был целый запас маленьких поздних улыбок, которые он держал где-то рядом с гаечными ключами, техническими паспортами, старыми квитанциями и фразами, не годными к произнесению. Хотелось спросить: где это всё было раньше, Андрей Павлович? На каком складе? В какой камере запрещённых предметов? Почему мне пришлось пройти через мистический аэропорт, женщину с гречкой, парня с хлебом, бизнесмена с саксофоном и пожилую женщину с письмом, чтобы получить от тебя два миллиметра рта вверх?

— Успеем, — сказал таксист.

Я поднял глаза.

— Что?

— Успеем, говорю.

— Вы не знаете.

— Не знаю. Но если молчать, будет совсем хреново.

Я посмотрел на его затылок. Седина у висков, складка на воротнике, маленькая иконка на панели, рядом ароматизатор в виде ёлки, уже выдохшийся до состояния пластмассовой тоски.

— У вас тоже было? — спросил я.

— Что?

— Больница. Отец. Успеть.

Он помолчал. Машина шла по пустеющей дороге, фары резали мокрую темноту.

— Мать, — сказал он. — Не успел.

— Простите.

— Да ладно. Все тогда извинялись, как будто толпой задержали мне автобус.

Я усмехнулся. Очень тихо.

— Что бы вы сказали, если бы успели?

— Ей?

— Да.

Он покрутил руль, объезжая яму.

— Сказал бы: мам, я не из-за тебя не приезжал. Из-за себя. Потому что когда приезжал, становился опять пацаном, который не вынес мусор, не так живёт, не туда смотрит, плохо одет. Я злился на неё, а на самом деле бесился, что рядом с ней у меня исчезали сорок лет и оставался одиннадцатилетний идиот с двойкой по математике. Вот это бы сказал.

— А она?

— Сказала бы: «Ты ел?»

Я засмеялся. Он тоже.

— И вы бы разозлились?

— Конечно. А потом, может, поел бы.

Мы замолчали. Странно, сколько людей вокруг летели, ехали, спешили к родителям и везли в себе одну и ту же фразу: я не из-за тебя, я из-за себя. Может, большинство семейных конфликтов вообще не между людьми, а между возрастами внутри одного человека. Тебе сорок, матери семьдесят, но на кухне встречаются мальчик и женщина, которая всё ещё помнит, как вытирала ему сопли. И оба ведут себя отвратительно, потому что один хочет, чтобы его наконец увидели взрослым, а другая боится, что если увидит, то окажется ненужной. Больница появилась внезапно. Белое длинное здание, свет в нескольких окнах, тёмные деревья, мокрый двор, шлагбаум, машина скорой у входа, люди в куртках, которые курили возле урны с выражением