Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

лиц, будто курят не табак, а последние новости. Ночью больницы похожи на вокзалы для тел: кто-то приезжает, кто-то уезжает, кто-то сидит в коридоре с пакетом вещей и ждёт объявления, которое никто не хочет услышать. Таксист остановился у входа.

— Сколько? — спросил я, хотя приложение уже всё списало.

— Там оплачено.

— Спасибо.

— Не мне.

Я посмотрел на него.

— А кому?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Просто зайдите уже.

Я вышел. Холод сразу ударил в лицо. После самолёта и такси он показался почти честным. Я взял тетрадь, зажигалку в кармане сжал сильнее и пошёл к входу. Автоматические двери больницы раскрылись с тихим шорохом. Внутри пахло хлоркой, мокрой одеждой, дешёвым чаем, резиновыми перчатками, человеческой слабостью и той особенной надеждой, которая в больницах становится похожа на лампочку в подъезде: горит, мигает, всем не хватает, но без неё страшно. У стойки охраны сидел мужчина в форме и смотрел телевизор без звука. На экране кто-то смеялся, открывая рот, как рыба. Очень уместно.

— Куда? — спросил охранник, не отрываясь от экрана.

— Реанимация. Ветров Андрей Павлович.

— Родственник?

— Сын.

Он наконец посмотрел на меня. Что-то в моём лице, видимо, совпало с ночным списком людей, которых лучше не мучить лишними вопросами.

— Документ.

Я достал паспорт. Руки всё ещё дрожали, зажигалка звякнула в кармане. Охранник записал что-то в журнал, протянул одноразовый пропуск.

— Второй этаж, направо. Там спросите.

— Спасибо.

— Бахилы.

Конечно. Отец умирает, но бахилы никто не отменял. В этом была даже какая-то великая русская правда: смерть смертью, а пол не пачкать. Я натянул синие бахилы на ботинки. Они сразу порвались на пятке. Отлично. Символично. Даже мой вход в финальную семейную сцену начался с дешёвого полиэтилена, не выдержавшего реальности. На втором этаже свет был жёстче. Коридор длинный, с зелёной полосой на стене, пластиковые стулья вдоль стены, кулер без стаканчиков, плакат про инсульт, где улыбающиеся люди показывали, как распознать беду, когда беда уже сидит рядом и смотрит на тебя глазами матери. У двери отделения стояли мама и Лена. Мама выглядела меньше, чем я помнил. Не старше даже — меньше. На ней был коричневый пуховик, хотя в коридоре было душно, шарф с мелкими цветами, который она завязывала всегда слишком туго, и в руках термос. Мамин термос — это отдельная форма молитвы. Она могла не понимать врачей, не знать показателей, бояться трубок, но привезти чай, сахар, бутерброды и ложечку. Если тело ещё можно накормить, значит, не всё потеряно. Даже если кормить уже нельзя. Лена стояла рядом, прислонившись к стене. Волосы собраны в хвост резинкой, которая держалась на честном слове. В руках телефон, на лице серое выражение человека, который за сутки стал старше на несколько лет и теперь ненавидит всех, кто спрашивает «как дела». Она увидела меня первой.

— Приехал, — сказала она.

Не «наконец». Не «слава богу». Просто факт. Но в её голосе что-то отпустило. Мама резко повернулась.

— Илюша.

Она бросилась ко мне и обняла так, будто я был не взрослый мужик, а пакет с документами, который чудом не потеряли. Я стоял деревянный, с тетрадью в одной руке, с другой рукой в кармане, где лежала зажигалка. Потом всё-таки обнял её. Пуховик шуршал. От мамы пахло духами, больницей, чаем и страхом. Очень знакомый запах. Детство, только без обещания, что взрослые всё решат.

— Ты похудел, — сказала она мне в плечо.

— Мам.

— Что мам? Похудел. И бледный.

Отец умирал в десяти метрах, а она начала с веса. Я почти рассмеялся. Это было не глупо. Это было её «я люблю». Она проверяла, что ещё может исправить. Вес. Цвет лица. Шарф. Еду. Не жизнь, так хотя бы воротник.

— Он ждёт? — спросил я.

Лена кивнула.

— Просыпается, засыпает. Врач сказал, пустит на пару минут. Только без сцен.

— Поздно, — сказал я.

Лена посмотрела на меня.

— Илья.

— Я постараюсь.

— Нет. Не постарайся. Просто не устраивай ему суд.

Я выдохнул. Вот оно. Сестра всегда умела бить туда, где правда уже стояла с табличкой. Лена всю жизнь была переводчиком между моим драматическим театром и отцовской мастерской молчания. Она злилась на него, на меня, на маму, на врачей, на весь мир, но при этом делала списки лекарств, звонила в регистратуру, оплачивала такси маме, знала фамилии дежурных, хранила зарядку на два телефона и не позволяла боли превратиться в бардак. У неё был талант быть необходимой и ненавидеть это.

— Я не собираюсь, — сказал я.

— Собираешься. Просто сам не знаешь.

Мама отстранилась.

— Не начинайте. Только не сейчас.

— Мы не начинаем, — сказала Лена.

— Вы всегда так говорите, а потом начинаете.

Очень семейно. Отец в реанимации, сын с зажигалкой, дочь на нервах, мать с термосом — и всё равно главная угроза: «только не начинайте». Семья — это когда даже умирание должно пройти без нарушения привычного протокола. Из дверей вышел врач. Молодой мужчина с усталым лицом и глазами, которые уже научились не обещать лишнего. Халат, бейдж, синие бахилы, маска под подбородком.

— Ветровы?

— Да, — сказала Лена.

— Кто сын?

Я поднял руку, как школьник.

— Я.

— Он в сознании. Недолго. Состояние тяжёлое. Говорить ему трудно. Вы можете зайти, но спокойно. Пять минут.

Пять минут. Смешно. Человеку дают пять минут на разговор, который он откладывал двадцать лет. Опоздал к себе — получи укороченную версию без антракта.

— Хорошо, — сказал я.

— Телефон выключить. Не трогать оборудование. Не садиться на кровать. Если увидите, что ему тяжело, зовите.

— Понял.

— И ещё, — врач посмотрел на меня внимательнее. — Не пытайтесь успеть всё. Это обычно плохо заканчивается.

Кажется, вся вселенная сегодня устроила конкурс на тему «скажите Илье, что всё сказать невозможно». Скоро охранник с бахилами добавит свою мудрость, а потом кулер без стаканчиков. Я кивнул. Лена взяла меня за рукав.

— Илья.

— Что?

— Он другой.

— В смысле?

— Слабый. Не пугайся.

Я почти сказал: «Я не испугаюсь». Но это была бы глупость. Конечно испугаюсь. Мы всегда пугаемся, когда сильные в нашей голове люди становятся маленькими в кровати. Даже если всю жизнь хотели увидеть их слабость, реальная слабость не приносит победы. Она приносит стыд за то, что ты когда-то мечтал о реванше.

— Я понял, —