Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

“Апостолах”)? Впрочем, по существу, для Ренана все в этих делах было безразлично, и, не вдаваясь в обсуждение, кто прав, кто виноват, он под личиной исторического беспристрастия лишь “констатировал” со среднефранцузской антиклерикальной запальчивостью то, что Достоевского приводило в содрогание.

32

“Эти надежные мысли железного века” (фр.). (Из эссе Алена “Война и мир” (1928)). (Примеч. ред.)

33

Тэн – по свидетельству М. де Вогюэ – утверждал, что Тургенев – “единственный эллин” в новой литературе. Это, конечно, преувеличение. Но возможно, что сквозь Тургенева Тэн почувствовал его учителя, Пушкина, и, если это так, никакого преувеличения в словах его нет.

34

Тютчеву же принадлежит удивительное объяснение гибели французской армии в 1812 году. Наполеон, “воитель дивный”, не предвидел, по его мнению, “лишь одного”: того, что противником его будет не Барклай де Толли, не Кутузов, а сам Христос. А стихотворение это – “Проезжая через Ковно” – само по себе необыкновенно хорошо: один из тютчевских шедевров.

35

Думаю, все же, по далеким, дорогим воспоминаниям, что “что-то” загадочное, не поддающееся определению, “какой-то отблеск какого-то света” тогда действительно мелькнул в сознаниях. Но сколько было лживой шумихи, бесподобно описанной Андреем Белым, сколько было подделок, подлаживаний! Уже здесь, в Париже, у меня был об этом любопытнейший разговор с Зинаидой Николаевной Гиппиус, “бабушкой русского декадентства”, разговор, о котором стоило бы когда-нибудь рассказать. Она отрицала то, что до сих пор представляется мне несомненным, и настойчиво повторяла:

– Нет, не было ничего!

Но едва ли была она права.

36

Догадка при пересмотре текста: возможно, что термину “знание” придано здесь значение ограниченно психологическое, внушенное Фрейдом, Юнгом или новейшими теориями о природе слова. Но опрометчивости его это не уменьшает.

37

Морбидный – болезненный, патологический, смертельный (от фр. morbide – болезненный). Слово употреблялось некоторыми эмигрантами старшего поколения. (Примеч. ред.)

38

Платон, как всем известно, был врагом поэтов и обрек их на изгнание из своего идеального общества. Но не произошло ли тут недоразумение? Не сузил ли он понятие поэзии до условного, хотя и самого распространенного о ней представления? Если бы ему возразили, что он, величайший поэт древности, осуждает самого себя, каков был бы его ответ? Пример недоразумения – как у нас осуждение Шекспира Толстым.

39

От фр. le bottin – телефонная книга. (Примеч. ред.)

40

Весть, послание (фр.). (Примеч. ред.)

41

По поводу “Куликова поля” Бунин как-то мне сказал: “Послушайте, да ведь это же Васнецов”. На словах я, как водится, запротестовал, а про себя подумал: “Как верно, как убийственно метко”. Да, Васнецов, то есть маскарад и опера… Но тут мы возвращаемся к стилю, а если в “Куликово поле” вслушаться, то чудится, что татарские орды где-то в двух шагах, схватка неминуема и отстоять надо не древнерусские города, а что-то такое, без чего нельзя жить.

42

Мечта, греза, сон (фр.). (Примеч. ред.)

43

Розы в пустоте (фр.). (Примеч. ред.)

44

Празднично наряженной (фр). (Примеч. ред.)

45

В целом (фр.). (Примеч. ред.)

46

Мы другие (фр.). (Примеч. ред.)

47

Образов (фр.). (Примеч. ред.)

48

Мне привелось один только раз довольно долго говорить с Маяковским: в “Привале комедиантов”, в ночь, когда распространился слух об убийстве Распутина. Все были взволнованы, обычные перегородки между литературными группами и группками на несколько часов исчезли. С Распутина разговор, конечно, перешел на поэзию. Маяковский был непривычно сдержан и умен, бесконечно умнее своей раз навсегда принятой позы.

49

“ Писать своим естественным голосом. А эти пишут на полтона выше” (фр.). (Примеч. ред.)

50

На полтона ниже (фр.). (Примеч. ред.)

51

Больше нечего сказать (фр.). (Примеч. ред.)

52

Знаю, что упоминание о вагнеровских замыслах, да еще рядом с Шекспиром, многим покажется преувеличенным, почти нелепым. Ветер времени веет в другом направлении, люди снисходительно скучают над тем, что изумило и потрясло их отцов. Но Морис Беррес в конце прошлого века чуть ли не на коленях обращался к Нагорной проповеди и к “Федону” – как к лучшему, самому высокому, что мог вспомнить, – с мольбой “принять на свои высоты” именно это. И был по-своему прав. А что каждое поколение не только “переоценивает ценности”, но и глохнет по отношению к тому, что слышали поколения предыдущие, известно давно. Правда, ни с Нагорной проповедью, ни с “Федоном” этого не произошло. Но тем более мольба, именно к ним обращенная, “принять на свои высоты” создание если и не столь долговечное, то все же с прорывами к вечному свету, сохраняет свое значение.

53

Любовная дружба (фр.). (Примеч. ред.)

54

“Эти бедные селенья…” должно было бы остаться восьмистишием, а не стихотворением в двенадцать строк, Повторяя эти стихи вслух, сам себе, невольно выпускаешь вторую, резонерски-славянофильскую строфу. В печати это, конечно было бы непозволительно, – хотя Тургенев и исправлял Тютчева, и иногда делал это превосходно. Но мысленно, для себя – “все позволено”, и переход от первой строфы к третьей совершается сам собой.

55

Есть темы, которые стоили бы того, чтобы в них вдуматься и их разработать, хотя, вероятно, они так и останутся никем не задетыми. Одна из них – возможность победы Сальери над Моцартом, – не историческим Моцартом, которого не победит никогда никто, а над Моцартом нарицательным. Есть, например, проблематическая, но в некоторых умах и сердцах уже почти осуществляющаяся победа Анненского над Блоком, есть несомненный реванш Бодлера над Виктором Гюго. Моцарты скользят, торопятся, Моцарты в силу своей одаренности ни на чем не задерживаются, и не всегда они улавливают, слышат, понимают то, что обогащает тружеников и мечтателей Сальери. У Поля Валери есть остроумное сравнение Бодлера по отношению к Гюго с тем, как должны были на Наполеона смотреть Талейран или Меттерних: “Погоди, погоди… наше время еще придет!”