Новеллы моей жизни - Наталья Ильинична Сац

class="p1">Кульминацией картины было выступление снова появившихся со своим балаганом артистов цирка, песенка о пироге, который не хотел услаждать живот богача, а предпочитал сгореть в печке, акробатический аттракцион, в котором Рональдо Дутро – Тибула и Карин Экштедт – Суок незаметно подменяли точно так же одетые и загримированные их двойники – высококвалифицированные профессиональные акробаты. Появление гвардейцев Трех толстяков, разгон толпы народа, стремление поймать Тибула, который после акробатического номера спел полную революционного гнева (снова подмена, теперь это Р. Дутро) арию «Сидят с улыбкой на лице три важные особы…». Гвардейцы подкрадывались к народу, окружившему Тибула, он вбегал в трехэтажный домишко бедняков, гвардейцы за ним. Вот голова Дутро – Тибула видна в окне второго этажа, теперь уже третьего (это уже акробат). Он идет по проволоке, натянутой между двумя домами на высоте четвертого этажа. Народ внизу замер, глядя на смельчака.

– Он должен дойти до площади Звезды, помоги ему небо… – повторяют дядюшка Бризак и трепетно держащая его за руку Суок.

Мы снова видим голову акробата в окне дома, куда он добрался по проволоке. Вот он вскочил на его чердак, надо перевести дух, но не дремлют и гвардейцы. Они выкатили пушку, стреляют в гимнаста. Дядюшка Бризак в отчаянии – Тибул должен продолжить свой воздушный путь, скрыться с глаз гвардейцев, и он прыгает, взявшись за веревку на этом чердаке, в ложу самого верхнего яруса зрительного зала. Настоящее сальто-мортале. Опешившие гвардейцы стреляют еще раз, но вдруг из ложи раздается пение Тибула – Дутро и уже знакомый слушателям его хохот.

Ну акробаты – народ привычный. А вот оперный артист Р. Дутро проявлял себя поистине героически: со второго этажа первого дома, где его подменял двойник-акробат, он пулей несся за кулисы, затем «взмывал» в верхнюю ложу зрительного зала, и, когда акробат, прыгнув в ложу и пружиня приземление, на секунду исчезал за ее барьером, Дутро уже влезал на барьер верхом, повторяя одну из фраз своей арии, и хохотал. Подмена эта казалась чудом.

Да, феерически-сказочного, нужного по ходу действия, ярко впечатляющего на этой сцене, можно было выдумать и выполнить немало.

В моей первой постановке «Трех толстяков» в Москве продавец воздушных шаров, когда начиналась буря, заходил за кулису, а затем вылетала такого же, как он, роста кукла-двойник с воздушными шарами. В этом же театре ветер поднимал в воздух оперного артиста Уве Пеппера. На поясе его костюма было сделано сзади небольшое приспособление, которое помогало на тончайшей проволоке поднимать артиста под самые колосники.

И когда он хорошо уже знакомым детям голосом, поднимаясь все выше в воздух, кричал: «Я не хочу летать, я даже не умею летать!» – и скрывался за колосниками, эффект был так велик, что на генеральной репетиции дочки Уве Пеппера подбежали к сцене с криками: «Папа, куда ты летишь, папа!» Младшая даже заплакала – она была совсем маленькая. Старшая сообразила, что с таким забавным выражением лица и комическими движениями ее папа не летал, если бы это ему самому не было забавно.

Лауреат нескольких конкурсов, известная оперная артистка Карин Экштедт так увлеклась образом канатной плясуньи Суок, что в четвертой картине спела арию, стоя на голове.

Прекрасные люки помогли мне сделать ряд внезапных исчезновений и появлений, что особенно выглядело эффектно в пятой картине, когда Гофмейстерина хочет усыпить на три дня принца Тутти, чтобы за это время казнить вождя народа Просперо. Она нажимает кнопку на торшере, и из трюма появляется голова с лысым черепом продавца волшебных капель. Выразительно!

И все же прежде всего успех зависел от артистов. Многие из них были великолепны, но особенно Вернер Эндерс – милый Эндерс, готовый на любые трюки, если он играет клоуна, и такой значительный в грустной доброте своей, когда «все изломано, все избито в стареньком балагане…».

Спасибо им всем.

И конечно, Владимиру Рубину. Музыку «Трех толстяков» в берлинском театре очень полюбили, нежно полюбили и нашу совместную работу, наш спектакль, в котором, право же, что очень важно, витал дух Юрия Олеши.

Вальтер Фельзенштейн очень хорошо относился к нашим «Трем толстякам» – это был первый оперный спектакль для детей в ГДР, явивший пример полного уважения к юным зрителям. Лучшие артисты, все постановочные возможности, столь дорогое время для подготовительной работы – все это Фельзенштейн предоставил для спектакля, адресованного детям.

И когда после ряда второсортных детских спектаклей в оперных театрах ГДР в 1976 году я увидела «Мастера Рокле» Верцлау, то подумала:

– Вальтер Фельзенштейн, ты жив, ты был примером многим и во многом.

* * *

Станиславский был и останется для меня навсегда великим учителем правды на сцене. Но как оперный режиссер Вальтер Фельзенштейн был ярче, значительнее, его гениальная восприимчивость музыки была непостижимо глубокой, оплодотворяющей его театральные виденья неожиданно и конгениально музыкальной правде.

Человек? Он был и человек поразительный. Сухой, деликатный, дьявольски трудоспособный – это было снаружи. А внутри полыхал такой костер любви к театру, к музыке, ко всем своим соратникам, что подчас было удивительно, как, достигнув мировой славы, человек ни на минуту не укутывался в мягкий плед отдыха, никогда не становился на котурны, не облекал себя в тогу высокомерия. Абсолютный хозяин в своем театре, он оставался его слугой. Бывало, уже после конца спектакля проходишь по Унтер ден Линден и видишь свет только в окнах кабинета Фельзенштейна.

Он, конечно, умел спорить, отрезать то, что мешало произрастанию задуманного им нового. Но он был добр, очень добр к людям. Его авторитет был авторитетом не с позиции силы, а с позиции веры и признания.

Нередко он звал меня пообедать в ресторане «Иоганнесгоф» и как-то вполголоса, с сомнениями подлинно творческого человека говорил о своих новых постановках. Помню его увлеченность и… сомнения при постановке «Хари Яноша» Золтана Кодаи. Помню его детский восторг перед людьми, нашими советскими людьми, которых он считал творчески родными.

Однажды Фельзенштейн с огромной гордостью показал мне оснащенный по последнему слову техники автомобиль, который ему подарила жена.

– Значит, она такая богатая? – удивилась я.

Он ответил с какой-то детской интонацией:

– Деньги она взяла у меня, но сама выбрала и сама подарила.

Он бесконечно ценил режиссуру быта и величайшим мастером в этой области считал свою супругу Марию.

Когда меня однажды позвали в гости на дачу Фельзенштейнов в окрестностях Берлина, я прямо-таки остолбенела от увиденного.

Чудесный двухэтажный дом расположен поблизости от реки, где можно купаться, кататься на лодках, состязаться в искусстве гребли.

За рекой лесок. Двухэтажный дом поражает своей связью с садовой архитектурой. Смотришь в окно и думаешь: «Да, это окно устроено именно