Капитан Невельской - Николай Павлович Задорнов

Сегодня попадья, к великой радости ее, сказала, что госпожа Козлова согласна продать фортепиано.

Катя с нетерпением ждала, когда же наконец врач разрешит ей выходить и она попробует сыграть на своем фортепиано.

В уютном гнездышке будет для мужа отдых, покой и счастье, а весной придет сплав, к нам в гости приедут Муравьев и Екатерина Николаевна. Они мечтали об этом…

«Фортепиано, фортепиано!» – ликовала душа ее. Ей чудились сонеты, романсы, вальсы и веселые мазурки в одном из домиков, занесенных снегом.

Болезнь отступила прочь, и вскоре Катя почувствовала себя совершенно здоровой.

Опять приходил доктор, сухой красноносый человек в ссевшемся морском мундире, садился рядом, трогал пульс, прощупывал живот.

– Еще полежать, достопочтенная голубушка моя Екатерина Ивановна.

– Как? Лежать? – вскидывая голубые глаза, удивленно спрашивала она. – Ах, доктор, вы ошибаетесь, я совершенно здорова!

– Вам нельзя ходить, – бормотал он. – Да-с! У вас было воспаление кишечника… И это не проходит так быстро. Лежите.

– Мне нельзя ходить? Нельзя вставать? Но я уже второй день с утра до вечера бегаю по комнате.

– И очень дурно-с! Дурно-с, смею заметить. Вы погубите себя! Это даст осложнение…

В этот день Невельской, придя с пристани, нашел кровать пустой. Катя выбежала к нему из соседней комнаты.

– Я здорова! – воскликнула она. – Какое чудесное фортепиано, оно совсем не расстроено, маленькое, из полированного красного дерева, в тон мебели. Оно войдет в любую самую маленькую комнату. Это будет великолепный ресурс в нашем уединении.

Воодушевленная представлявшимися ей картинами, она ходила по комнате. Она любила озадачить своего мужа. Он, такой умный, строгий, страшно деятельный и великий, терялся в такие минуты.

Она заявила, что не хочет сегодня обеда, что она сыта, съела ананас, обсыпав его ломти сахаром.

– Сама Жорж Санд могла бы описать наше путешествие, – говорила она. – Только, конечно, не как Дюма описывает бедную Полину Анненкову в романе «Учитель музыки». Она могла бы написать роман «Учительница музыки». Я бы учила детей гиляков игре на фортепиано.

«Женщина должна беречь свою красоту и здоровье», – вспомнила она советы своей тетушки. В Иркутске это как-то смешно было слушать. Нет, не беречь! Я готова жертвовать собой. Она была уверена, что ее красоты и здоровья хватит надолго. Я ли не здорова? О-о! Мне еще далеко до старости! Правда, в Охотске, впервые взглянувши в зеркало, она ужаснулась, заметив перемену в своем лице. Как оно поблекло и вытянулось. Она была дурна, бледна, худа. Но сейчас опять лицо ее оживленно и блещет красками юности. Глаза снова зажглись, игра не прекращается в них. Это душа, полная жизненной силы, выражается в их взгляде.

– А ты знаешь, я наконец нашел прекрасного кузнеца!

И она радовалась, что он нашел кузнеца. А он радовался фортепиано.

– Я должен сам проверить все оружие, я занимаюсь этим. Кстати, ты должна научиться стрелять из пистолета… Но вот несчастье, бумаг нет из Петербурга! Неужели опять все будет как с инструкцией?!

– Да, это важно, – соглашалась она, все более проникаясь уважением к казенным хлопотам и заботам.

Муж и жена приехали на «Байкал». В первый раз в жизни Катя ступила на корабль.

– Это твоя каюта? – спросила она, спустившись вниз.

– Да, это моя каюта.

– Ты тут мечтал?

Он молча кивнул.

– И плакал?

Она кротко, ласково и стыдливо склонила голову и прислонилась лбом к его груди. Он обнял ее. Она нашла губами его губы и крепко поцеловала.

– Ты думал тут обо мне?

– Да…

Она опять поцеловала его.

– Я мечтала идти на этом судне, с тобой, в твоей каюте…

– Но может быть, я возьму еще одно судно в Аяне. Тут нет никаких удобств. Я строил это судно для себя.

Как объяснить ему, что именно здесь ей хочется идти. Именно в этой маленькой каюте без всяких удобств, где он жил так долго. Тогда можно почувствовать, как он жил, что думал.

– Какой веселый наш-то? – говорили матросы на «Байкале», проводив капитана с женой.

– Вот он прошлый-то год дичал! – сказал Иван Подобин. – Как она ему голову-то вскрутила! А какая вежливая, здоровается со всеми за ручку и расспрашивает.

– Попал Геннадий Иванович в штрафную! – смеялись матросы.

– У меня почти все готово, – говорил Невельской, возвратившись домой, – а бумаг нет. Я держу судно, до зарезу нужное в другом месте. Завойко проклянет меня. Он и так ненавидит меня. Я понимаю, что ему нужны суда.

Утром вошел вестовой.

– Геннадий Иванович, к вам курьер…

– Слава богу! – просветлел Невельской. – Ангел мой, как я счастлив! – сказал он, целуя жену. – Я иду!

Глава тридцать четвертая. Первый офицер

– Мичман Бошняк, честь имею явиться! – представился стройный и рослый, совсем юный офицер, с лицом, забрызганным грязью, пыльный и, видимо, порядком измученный.

Ему не более двадцати лет. Он гнал всю дорогу сломя голову, стараясь, как можно быстрей доставить бумаги капитану Невельскому, о котором много наслышался.

Бошняк, как и многие другие офицеры, приходил в Петербурге в гостиницу «Бокэн», но не застал там Невельского. Его родственники – костромичи, земляки открывателя Амура. Через родственников Геннадия Ивановича они пытались хлопотать за юного Николая, но капитан уже уехал. Бошняк добился посылки его курьером в Охотск.

– Не ваш ли батюшка Константин Карлович? – спросил Невельской.

– Да, это мой батюшка! – сильно покраснев, ответил Бошняк.

– Так я очень рад земляку, очень рад, – крепко пожимая сильную руку офицера, сказал капитан. – Давно знаю вашего батюшку! Как он поживает? Садитесь, пожалуйста, Николай Константинович.

Невельской тут же вскрыл и просмотрел бумаги. На этот раз все было благополучно и прислали их почти вовремя.

– Как же вы доехали, Николай Константинович?

Невельской очень рад был, что бумаги прибыли и что доставил их такой славный малый, сын хороших знакомых.

На щеках юноши снова вспыхнул густой румянец. Его черные брови взлетели вверх, а синие глаза метнули воинственные огни.

Он с чувством говорил про дорогу через Сибирь, ноздри его раздувались, когда он описывал, какие потоки набухли в горах во время дождей и как он переплывал их с опасностью для жизни. Все лицо его ожило. Столько душевного огня, возможно, совсем