Кто такие викинги - Александр Алексеевич Хлевов

Однако исследования эпохи викингов оставались до распада СССР «вещью в себе», своего рода узкоспециальным полем взаимодействия незначительного круга профессионалов. Массового интереса к этому явлению, даже несмотря на некоторое оживление аудитории выходом в советский прокат легендарного фильма 1958 г. «Викинги» с Кирком Дугласом (к нам он пришел в начале лета 1980 г.) и показом блистательного фильма С. Ростоцкого «И на камнях растут деревья» (1985 г., в прокате в 1987 г.), не наблюдалось. Скачок произошел позже, уже в эпоху «демократических перемен». Несомненно, он был связан в первую очередь с прорывом информационного барьера и массовым усвоением идейных архетипов евроамериканского масскульта, неотъемлемой частью которого были викинги и «все-что-рядом». Однако свою роль сыграла и общая мифологизация общества, утратившего одну идеологию и не получившего другой. Скандинавско-германский мистицизм, раздутый кинематографом и литературой в жанре фэнтези до невероятных масштабов, пришелся более чем ко двору в постперестроечной России. Поскольку собственное «родноверие», в силу состояния источников, опирается обычно на откровенные фантасмагории, тезис «У нас было как у скандинавов, только еще лучше» логически становится одной из основ отечественного неоязычества. Накопившаяся тяга к западному средневековью как культурной эпохе, по которой вечно тоскует Россия, недополучившая в свое время рыцарства, куртуазности и крестовых походов, затянула в свою орбиту и эпоху викингов, которую основная масса интересующихся с трудом отделяет от классического средневековья. Но главную роль, безусловно, играет голливудский видеоряд, исключительно успешно и непрерывно эксплуатирующий образы, навеянные эпохой викингов, но зачастую искаженные до полной неузнаваемости — зато легко «опознаваемые» современными потребителями. В этом смысле «давление» в культурах сравнялось, и российская культурная ситуация в части представлений о викингах принципиально мало отличается от европейской, американской и, возможно, даже от японской.

Все это, разумеется, не отменяет существования как современной отечественной и зарубежной науки о викингах, так и здоровой ветви массового интереса и исторической реконструкции. Вопрос, как и обычно, в отделении истинной информации от ложной. Отчасти для решения этой проблемы и написана эта книга.

Уникальность эпохи викингов заключена, как ни странно, в первую очередь в нашей неординарной осведомленности касательно мельчайших подробностей жизни людей того времени. Дойди до нас иной, более непрезентабельный, фонд археологических и текстовых источников, — и викинги, несомненно, заняли бы свое скромное место среди прочих исторических, канувших в прошлое, сообществ. Однако, в силу сочетания многих факторов — особенностей ландшафта и климата, ценностных установок общества, собственных и заимствованных от соседей традиций, а также, безусловно, откровенных случайностей — мы обладаем удивительно объемным и многоаспектным фондом источников, который к тому же постоянно пополняется. Ясное осознание границ этого фонда, как ничто иное, способствует постижению эпохи и населявших ее обитателей. Понимание того, что мы можем знать о скандинавах эпохи викингов, как и того, что нам пока неизвестно (или никогда не будет известно), и является тем спасательным кругом, который никогда не даст потеряться современному читателю в бурном море исторической фальсификации и недобросовестных спекуляций.

Прежде всего, необходимо помнить, что эпоха викингов, как ее принято называть (то есть период VIII —XI вв.), была своего рода «звездным часом» Скандинавии, когда ее вклад во всемирную историю был исключительно велик и значим. Однако для самой Скандинавии этот период был всего лишь звеном в цепи исторических эпох, не менее интересных и впечатляющих с точки зрения особенностей социальной и культурной жизни, прикладного и монументального искусства, а главное — результатов, оставшихся в культурной памяти человечества. Поэтому эпоха викингов всегда должна рассматриваться на фоне и в контексте соседствующих с ней, а порой и далеко отстоящих от нее хронологических периодов. Тем более что многие ее архетипы сложились задолго до начала морских походов скандинавов в Европу, а ряд других надолго пережил раннее средневековье. Так, рельефные образы лидеров скандинавского пантеона Тора и Одина, воинственная идеология Севера, блестящие навыки кораблестроения и мореплавания, основные стилистические особенности северного искусства и руническая эпиграфика сформировались задолго (порой за тысячелетия) до первых нападений на берега Британии и Франкской империи. А ритуальные обряды, социальные институты и традиции, технологии и навыки, возникшие в период походов, сохранялись в течение столетий после их окончания, и нередко дожили до наших дней. Поэтому, говоря об эпохе викингов, мы почти всегда имеем в виду не только эпоху викингов.

Скандинавы этого периода удивляют нас исключительным вниманием не только к собственному мифологическому и эпическому наследию, но и к нюансам повседневной жизни, сохранившимся в устной традиции, записанной в основном в XII–XIV вв. в Исландии. Это, кстати, как раз пример «счастливой случайности»: основной фонд скандинавского письменного наследия уцелел и благополучно сохранился в далеком и депрессивном, по современным понятиям, захолустье Европы, на почти безжизненном острове в Северной Атлантике. Исландцы несколько веков передавали из уст в уста, записали, а затем бережно сохранили тексты, которые определяли их идентичность — причем в ту эпоху, когда остальные европейские народы в основном страдали тотальным историческим беспамятством.

В силу тесных генетических и хозяйственных связей с Норвегией исландцы заодно сохранили в своей памяти и значительный кусок ее исторического прошлого, что имеет для нас определяющее значение: Норвегия стала единственной континентальной скандинавской страной, история которой нам известна весьма детально. На этом фоне могущественная и относительно густонаселенная в те годы Дания может похвастать лишь «Деяниями датчан» Саксона Грамматика — текстом, сколь насыщенным, столь же и легендарным в своем содержании. В Швеции дела обстоят еще хуже, поскольку там письменные источники дают сколько-нибудь внятную информацию лишь начиная с XI столетия. До некоторой степени исправляет ситуацию то, что современные государственные границы отсутствовали в ту эпоху в принципе, а сами скандинавы воспринимали свой регион как вполне единое культурно-историческое пространство — «Северные Страны»; многие события датской и шведской истории благополучно фиксировались норвежцами и исландцами.

И все же необходимо признать, что письменная история эпохи викингов известна нам преимущественно в исландско-норвежском восприятии и трансляции, а источники этого рода, имеющие датское или шведское происхождение, крайне немногочисленны. Это существенно, поскольку норвежское общество ощутимо отличалось от шведского и датского (в первую очередь благодаря разнице ландшафтов), а исландское, судя по всему, вообще не имеет аналогов в европейской и мировой истории. В результате мы сталкиваемся с невозможностью реконструкции многих аспектов культуры континентальной Фенноскандии в силу невозможности «задать вопрос» местным источникам. Частично, но весьма слабо, это компенсируется внешними источниками — например, сообщениями немецких миссионеров, пытавшихся в IX–X вв. распространять христианство среди датских и шведских язычников. Но в основном мы вынуждены опираться на аналогии и экстраполяции,