Пасечник - Дмитрий Николаевич Матвеев

Федюнин, — мы с тобой об этом говорили. Сделаем, но не сразу. Сперва требуется закончить с Терентьевским лесом, а потом пару месяцев подождать. Нельзя привлекать внимание слишком частым расширением.

— Ты совершенно прав, дорогой, — не стала спорить помещица. — Мы так и поступим.

Александра Николаевна прекрасно всё это знала. Более того, последовательность захвата земель была меж супругами не однажды обговорена. Еще несколько манипуляций вроде той, что была проделана с Терентьевыми, и эта аномалия сперва подступит вплотную, а потом станет собственностью Федюниных. И тогда уже доходы пойдут совсем иные, а столь вожделенная графская корона превратится в реальность.

* * *

Очнулся егерь всё от того же мерзкого смрада. Следующее, что он ощутил — это мокрый горячий язык, елозящий по лицу. Это что, Потапыч решил вылизать ужин прежде, чем подкрепиться? Но нет, больно лёгкое дыхание, никак не медвежье.

Несмотря на все усилия, глаза открыть не получалось. Веки словно склеились, слиплись, и подниматься не собирались. Язык прошелся по ним раз, другой, третий. Зверь тоненько заскулил, переступил с лапы на лапу, еще пару раз лизнул. Иван поднял правую руку, удивляясь тому, что в принципе может это сделать, ощупал обслюнявленное лицо. Пальцами разлепил веки, пару раз моргнул. Теперь глаза исправно закрывались и вновь открывались.

В щеку ткнулся мокрый нос, и снова пошел в ход язык. Левой рукой Иван не глядя отмахнулся. Нащупал густую мягкую шерсть, точно не медвежью. Попытался сфокусировать зрение, но ничего кроме серого, затянутого дымкой, неба не увидел.

Тело не болело. Совсем. И даже более-менее слушалось. Но мышцы казались чужими, затёкшими, словно бы он пролежал неподвижно не меньше недели. Руки, едва егерь ими пошевелил, одновременно как будто пронзили миллионы иголочек. Ощущение, знакомое каждому: восстанавливается кровообращение. Но не в пальце, не в предплечье, а в двух руках одновременно! Впрочем, это были ещё цветочки. Когда Иван попытался приподняться и сесть, те самые иголочки вонзились буквально во всё тело, начиная от затылка и заканчивая кончиками пальцев ног. Безжалостные иголочки впивались во все потроха: в лёгкие, в печёнки, в желудок и прочий ливер. Даже мужская гордость не избежала суровой участи. Терентьев не выдержал и застонал, благо форсить было не перед кем.

К счастью, длилась пытка недолго, всего лишь несколько секунд, а потом всё наладилось: Иван сперва сел, а потом, едва прошло головокружение, поднялся на ноги, опершись о какую-то подвернувшуюся под руку деревяшку. Рядом раздался могучий радостный гав. Егерь опустил голову: вокруг него, изо всех сил виляя хвостом, скакал здоровенный мохнатый пёс.

Терентьев такой породы не знал. У него самого лаечка была, редкая умница, но и хитрюга не менее редкая. Этого же кобеля, больше смахивающего на кавказца, Иван в жизни не видел. Но, с другой стороны, пёс явно признаёт его хозяином. Ишь, как радуется! Ну а с собакой всяко лучше, чем без неё. Только вот как его звать? На какое имя кобелёк отзовётся? Егерь опустил руку, и пёс тут же подскочил, подставляя лохматую башку под хозяйскую ласку.

Иван погладил собаку раз, другой, потом нащупал в густой шерсти ошейник. Подтянул кабыздоха поближе, отпихнул слюнявую морду, норовящую в очередной раз пройтись по лицу языком, и принялся изучать собачий «документ». На крепком ошейнике толстой кожи с железными бляхами значилось вполне понятными буквами на русском языке: Байкал.

— Байкал, значит, — задумчиво произнёс Терентьев.

— Гав! — подтвердил пёс и уселся у ног хозяина, вдохновенно молотя хвостом по земле.

А егерь Иван Терентьев распрямился во весь свой немаленький рост и принялся, наконец, оглядываться по сторонам.

Жизнь началась у Ивана просто и понятно, как у всех: роддом, ясли, детсад, школа, армия. Из-за роста и природной силы его направили отдавать долг стране в войска дяди Васи. Вернулся он через два года здоровенным широкоплечим бугаём, грозой шпаны и предметом тайных девичьих грёз. Ну а после судьба помотала парня, покидала и оставила егерем в одном из сибирских лесничеств. За двадцать лет от дембеля до встречи с медведем случалось плохое, случалось и хорошее. Терентьев повидал людей, хороших, плохих и никаких, научился работать руками и мало-мало кумекать головой. Главный закон жизни — возможно всё. Закон этот Ваня Терентьев досконально изучил на собственной шкуре. А изучив, сделал для себя логичный вывод: раз возможно всё, значит, удивляться ничему не надо. Вот и осматривался недавний егерь с интересом, с некоторым недоумением, но без удивления.

Начал с себя. Ощупал, докуда дотянулся, осмотрел доступные взгляду части тела и решил: здесь ничего не переменилось. Руки-ноги те же самые, хвост с рогами не вырос, силы не убавилось. А то почитывал Иван прошлой зимой оставленные кем-то из гостей книжицы: мол, окочурившиеся в одном мире непременно попадают в тела тупых задохликов, померших по собственной дурости. Наврали, выходит, писатели-то.

Одет Терентьев был в своё любимое камуфло с «лесным» зеленовато-коричневым рисунком. В расстегнутом вороте тельняшечьи полоски, на ногах — берцы. В боковых карманах штанов нашлись початая пачка сигарет и зажигалка. Иван проверил: зажигалка работает, зажигается. А сигареты было выкинул, поскольку табак не употреблял, но после передумал и подобрал: мало ли — зелень опрыскать против тли, собачек со следа сбить. Прежде он покуривал, но после того, как в егеря пошел, бросил и после ни разу не пожалел. В лесу табачный дым издалека чуется. Ни к зверю с таким запахом не подобраться, ни самому других людей учуять. Эта пачка сигарет убеждала лучше всего: куда-то он после встречи с медведем попал, прямо, как в тех романчиках. А в нагрудном кармане кителя обнаружилась затёртая книжица в дерматиновой обложке с оттиснутой чёрным на сером фоне надписью: «Удостоверение личности». В ней честь по чести значилось: Терентьев Иван Силантьевич. И дата рождения верная. И фото правильное, двадцатилетней давности. Только сама книжица совсем другая, безо всяких орлов.

В удостоверение вложена была свернутая вчетверо бумага. В заголовке значилось: «Справка об участии в боевых действиях». Ниже перечислялись какие-то неизвестные места, в которых эти действия происходили. А в самом низу, в отдельной графе, неизвестный писарь аккуратно, каллиграфическим почерком отметил, что Терентьев Иван Силантьевич комиссован из рядов вооруженных сил по причине контузии.

Контузия, значит! Хороший отмаз на любой случай. И потерю памяти сюда списать можно, и повышенную агрессию, если до неё дело дойдёт. Егерь бережно свернул особо ценный листок, вложил меж страниц удостоверения личности, засунул книжку обратно в карман и повел взглядом по окрестностям.

Кабыздох был уже осмотрен ранее, признан