Вторая мировая война. Политэкономия истории - Василий Васильевич Галин

не только затем, чтобы ликвидировать войну, но и основать новый порядок вещей в Европе. Мы готовили не просто мир, а вечный мир. Нас окружал ореол божественной миссии. Мы должны были быть сознательны, суровы, справедливы и готовы к самопожертвованию, ибо мы были связаны выполнением великих, вечных и благородных целей»13.

Однако еще до того, как отзвучали восторженные речи, переговоры о будущем мире пошли совсем не в том направлении, который провозглашали организаторы конференции. Победители споткнулись уже на первом вопросе:

Перемирие

Окончание войны, по инициативе американского президента, должно было начаться с подписания перемирия между сражающимися сторонами. Однако эта, очередная мирная инициатива Вильсона, как и все предыдущие, не вызвала восторга у «союзников».

«Не лучше ли нанести немцам поражение и дать немецкому народу возможность почувствовать подлинный вкус войны, – отвечал президенту Ллойд Джордж, – Это не менее важно с точки зрения мира на земле и лучше, чем их сдача в настоящий момент, когда германские армии находятся на чужой территории». «Было бы тысячекратно обидно, если бы мы прекратили битву до того, как разобьем их полностью на Западном фронте, – пояснял британский дипломат Х. Рэмболд, – Мы обязаны загнать их в их звериную страну, ибо это единственная возможность показать их населению, что на самом деле представляет собой война»14. Петен, Першинг и Пуанкаре настаивали на энергичном продолжении боевых действий. В Штатах республиканцы напоминали Вильсону старый лозунг генерала У. Гранта: «безоговорочная капитуляция». Противник президента сенатор Г. Лодж требовал «идти в Берлин и там подписать мир»15.

Столкнувшись с открытым сопротивлением своим взглядам, Вильсон был вынужден обмениваться нотами с немцами без оповещения своих «союзников». Споры длились бы еще долго, если бы представитель президента ультимативно не потребовал от «союзников» принять американские условия мира. В противном случае Хауз пригрозил заключением сепаратного мира с Германией. Можно представить, какое влияние оказал этот ультиматум на «союзников», в финансовом и материальном плане уже давно и полностью зависевших от своего американского партнера16.

«Европа, – пояснял Кейнс, – находилась в полной зависимости от продовольственных поставок из Соединенных Штатов, а в финансовом отношении вообще, абсолютно была в их милости. Европа не только была должна Соединенным Штатам более того, чем могла заплатить, но и нуждалась в дальнейшей массированной поддержке, которая только и могла спасти Европу от голода и банкротства. Никогда еще ни один философ не держал в руках подобного оружия, связывающего правителей этого мира»17.

Как ни странно, в Германии инициативы Вильсона так же не встретили особого энтузиазма: «Условия перемирия стремятся нас обезоружить…, – указывал фактический главнокомандующий немецкой армией ген. Э. Людендорф, – если… требования будут направлены на умаление нашего национального достоинства или лишат нас возможности защищаться, то наш ответ будет, во всяком случае, отрицательным»18. Военно-политическая элита, несмотря на подавляющее превосходство противника, истощение ресурсов и наступающий голод, горела желанием продолжать войну. «Чтобы добиться мира, – пояснял свою настойчивость Людендорф, – нам нужно было военной победой поколебать положение Ллойд Джорджа и Клемансо. До того о мире нечего было и думать… я не мог верить в какой-либо достойный нас мир»19.

Однако в словах Людендорфа уже звучали нотки пессимизма: «В общем, наши войска дрались хорошо, но некоторые дивизии… явно неохотно шли в атаку; это наводило на определенные размышления… С другой стороны, такие факты, как задержка войск у найденных складов и поиск отдельными солдатами продовольствия в домах и дворах, приводили к тяжелым сомнениям. Эти явления указывали на недостаток дисциплины… Отсутствие старых кадровых офицеров сильно давало о себе знать… К тому же в первой половине войны рейхстаг смягчил дисциплинарные взыскания…, был отнят самый действенный способ дисциплинарного взыскания, а именно замена строгого ареста подвешиванием… В другое время смягчение наказаний пошло бы на пользу, но теперь оно оказалось роковым… Антанта своими значительно более строгими наказаниями достигала большего, чем мы»20.

Но если на фронте военная дисциплина в той или иной мере еще сдерживала эксцессы и брожения, то в тылу уже вовсю бушевала революция. Так же, как и годом раньше в России, в Германии «большинство запасных частей… перешли на сторону революционеров»21. «Германия – прямым ходом движется к революции…, – вспоминал об октябре 1918 г. немецкий дипломат Г. фон Дирксен, – Повсюду маршировали матросы с красными флагами… В начале ноября был «захвачен» Магдебург, и стало вопросом нескольких дней, когда и Берлин постигнет та же участь». В Германии ясно ощущалась смертельная опасность «всеобщего хаоса и замедленного падения в пропасть… Коммунисты захватили власть… в Бремене, Саксонии и в Руре…»22.

Немецкие последователи русских большевиков – независимые социалисты и спартаковцы требовали немедленного мира на любых условиях. В начале ноября над Берлином развевались красные флаги. К. Либкнехт провозгласил свободную Германскую социалистическую республику. Транспаранты над демонстрациями, отличавшимися чисто немецкой дисциплиной, требовали «Свободы, Мира, Хлеба!». Солдаты массами переходили на сторону восставших. Сменивший Людендорфа, командующий немецкой армией ген. В. Гренер сообщал Вильгельму II, что армия больше не будет подчиняться ему. Это заявление подтвердили все высшие чины германской армии: «Войска не выступят против своей страны…, Они хотят лишь одного перемирия немедленно»23.

Четыре года страна стояла, как скала, а сейчас, – восклицал Гренер, – зараженная ядом большевизма она превратилась в труп: «Везде… и полностью уничтожалась способность отечества к обороне. Исчезла гордая германская армия, которая выполнила невиданные в истории дела и в течение четырех лет противостояла превосходящему по силам противнику»24. Западный фронт рухнул, солдаты толпами сдавались в плен. «Мир созерцал с удивлением эти события и не мог понять, что происходит: слишком невероятным являлся развал гордой и могущественной Германской империи… Но Антанта, – отмечал Людендорф, – еще опасалась нашей силы, которая в действительности была уже уничтожена, и продолжала делать все возможное, чтобы использовать благоприятный момент, поддерживая посредством пропаганды процесс нашего внутреннего разложения, и вынуждала нас заключить мир илотов…»25.

С немецких генералов слетел их боевой пыл, революция виделась им гораздо большей опасностью, чем даже мир Вильсона. Теперь они уже сами требовали мира, пугая союзников большевистской угрозой: «Наш заслон против большевиков стал уже очень тонким и едва ли был достаточным. Генерал Гофман и я, – вспоминал Людендорф, – подчеркнули, что опасность большевизма очень велика, и настаивали на необходимости сохранить пограничный кордон»26. Эти опасения полностью разделял Ллойд Джордж: «Величайшая опасность в данный момент заключается… в том, – писал он своим партнерам по «Сердечному согласию», – что Германия может связать свою судьбу с большевиками… Такая опасность не химера… Если мы благоразумны, мы предложим Германии такой мир, который, будучи справедливым, покажется