История жизни, история души. Том 1 - Ариадна Сергеевна Эфрон

гравюра, литография) и училище при Луврском музее Ecole du Louvre — история изобразительных искусств. Работать начала с Шлет; сотрудничала во французских журналах «Россия сегодня» («Russie d’Aujourd’hui»), «Франция — СССР» («France — URSS»), «Пур-By» («Pour-Vous»), а также в журнале на русском языке «Наш Союз», издававшемся в Париже советским полпредством (статьи, очерки, переводы, иллюстрации). В те годы переводила на французский Маяковского, Безыменского и других советских поэтов. В СССР вернулась в марте 1937г., работала в редакции журнала «Ревю де Моску» (на французском языке), издававшегося Жургазобъединением; писала статьи, очерки, репортажи; делала иллюстрации, переводила. В 1939 г. была арестована (вместе с вернувшимся в СССР отцом) органами НКВД и осуждена по статье 58-6 Особым совещанием на 8лет исправительно-трудовых лагерей. В 1947г. по освобождении работала в качестве преподавателя графики в Художественном училище в Рязани, где была вновь арестована в начале 1949 г. и приговорена, как ранее осуждённая, к пожизненной ссылке в Туруханский р-н Красноярского края; в Туруханске работала в качестве художника местного районного дома культуры. В 1955 г. была реабилитирована за отсутствием состава преступления. Вернувшись в Москву, подготовила к печати первое посмертное издание произведений своей матери. Работала и работаю над стихотворными переводами. Сейчас готовлю к печати сборник

лирики, поэм, пьес М. Цветаевой для Большой серии Библиотеки поэта.

Мять.Мариио Ивановна Цветаева, вернувшаяся в 1939 году в СССР вместе с сыном Георгием, погибла 31 августа 1941г. в г. Елабуге на Каме, где находилась в эвакуации.

Брат Г С. Эфрон погиб на фронте в 1943 г.

Отец, Сергей Яковлевич Эфрон, был расстрелян в августе 1941 г по приговору Военного трибунала. Реабилитирован посмертно за отсутствием состава преступления.

А. Эфрон 7/11-63

В. И. Лебедеву 1

27 января 1937 33 rue J.B.Potin. Vanves Sein France1

Дорогой Владимир Иванович, спасибо Вам за Ваше хорошее, хорошее письмо, которое меня очень обрадовало. Мне очень жаль, что мы с Вами так давно не виделись — и вероятно увидимся не скоро — иначе м<ожет> б<ыть> Ваше письмо было бы чуть иным, не по ласковой и любовной «атмосфере» его — а по несколько иной линии. Оно обращено к той Але, которую Вы знали очень хорошо — к очень неопределённому и не определившемуся существу, - существу с большими данными, но именно «существу», а не человеку.

А именно в этот последний год происходил, и происходит - и произойдет окончательно там — процесс моего «очеловечивания» —

трудный, болезненный, медленный — и хороший. Ни по какой иной - кроме художественной — линии - я не пойду, даже если бы этого хотела чужая и сильная воля. У меня, на базе вечного моего упрямства, определилось качество, которого мне сильно не хватало — упорство. И упорство в лучшем смысле этого слова.

Вы знаете, жизнь моя теперь могла бы очень хорошо устроиться здесь — по линии журнализма. Даже моя «France URSS»2 вполне серьёзно предложила мне остаться здесь - хоть на некоторое время, серьёзно работать с ними и даже приблизительно

серьёзно зарабатывать. «bus pourriez faire une tres grande journaliste en France, si vous vouliez vous en donner un peu la peine»3 - это из письма редактора — и именно такие отзывы о моей работе здесь заставляют меня ускорить свой отъезд. Я не сомневаюсь, что теперь я могла бы здесь отлично работать — у меня много новых, левых, французских знакомств — но всё это для меня — не то. И собственно теперь я бегу от «хорошей жизни» — и по-моему это ценнее, чем бежать от безделья и чувства собственной ненужности. Никакая работа - никакие человеческие отношения, никакая возможность будущего здесь — пускай даже блестящего, не остановили бы меня в моём решенье.

Je ne me fais point d’illusions4 о моей жизни, о моей работе там, обо всех больших трудностях, обо всех больших ошибках - но всё это - моё - и жизнь, и работа, и трудности, и промахи. И здешняя «лёгкость» мне тяжелее всех тысячетонных тяжестей там. Здесь была бы «работа» - soit!5, но там будет работа заработанная, если можно так сказать — и так хорошо, что есть страна, которая с величайшими трудностями строится, растёт и создаёт, и что эта страна - моя.

Очень, очень жаль, что обо всём этом мы не можем поговорить — несколько вечеров подряд. Письмами этой темы не исчерпаешь, равно как и другой темы — темы моей большой любви и благодарности к вам — и к Вам.

Я в большой степени Ваш ребёнок, Ваша creatur**** — и мне кажется, что наступают времена, когда Вы сможете меня любить не просто как приблуду-дочку, а как ответственного человека. Ведь это очень много? Путь мой был здесь очень нелёгким, мне многому пришлось научиться и о многом передумать. Нужно было выскочить из самой себя, самоё себя перерасти, отделаться от лёгкого и легкомысленного подхода к многим и многому.

И если бы не было вокруг меня всей вашей хорошей и умной любви — все эти годы моего роста и развития — мне м. б. понадобилось ещё много-много времени, чтобы дойти до правильных выводов и решений.

Спасибо Вам за всё, мой хороший, мой родной, спасибо вам всем2 за всё.

Вы меня не забудете, конечно, да и мне не придётся вас вспоминать, ибо буду помнить.

Напишите мне сюда, я ещё получу. Пишите мне и туда, теперь с перепиской легче и свободней, знаю это по письмам оттуда.

Крепко Вас целую.

Аля

1 Владимир Иванович Лебедев (1883(4?)—1956) - близкий друг семьи Цветаевой, яркая и крупная личность, чья жизнь была похожа на авантюрный роман: пошел добровольцем на русско-японскую войну, участвовал в вооруженном восстании в Севастополе, стал эсером. В 1908 г., спасаясь от ареста, эмигрировал. В начале Первой мировой войны организовал во Франции «республиканский отряд русских эмигрантов во французской армии», вместе с ним вступил в Иностранный легион. Посылал с фронта корреспонденции во французские и русские газеты. После Февральской революции вернулся на Родину. Занял пост морского министра в правительстве Керенского и стал одним из соредакторов организованной эсерами газеты «Воля народа». Во время Гражданской войны прославился при захвате Казани у большевиков, во время которого был отбит у них государственный запас России. Снова оказался эмигрантом. Летом 1929 г. в одиночку перешел