Игры Ариев. Книга первая - Андрей Снегов

Мужчина в черном, видимо, главный, ударил меня в живот. Не ударил даже, а слегка коснулся, замедлив движение кулака на финише. Если бы такой удар нанес безрунь, он сошел бы за дружеский, вот только бил Рунник.

Я согнулся пополам, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Это была не просто атака — это была демонстрация. Враг хотел показать, кто здесь хозяин. Предупредить, что любое сопротивление бесполезно. Что я должен безоговорочно подчиняться приказам и даже не думать о борьбе.

Сильные руки схватили меня за волосы, затолкали в рот кляп и рывком заставили распрямиться. Кляп был из плотной ткани и отдавал кислятиной — видимо, уже использовался раньше. Мерзкое ощущение, но сейчас это казалось наименьшей из моих проблем.

Я бешено вращал глазами, пытаясь найти хоть какой-то выход, хоть малейший шанс освободиться, но против Рунных нет приемов. Ни один трюк, ни одна уловка не помогут, если тебя держат два семирунника, а перед тобой стоит десятирунник. Как говорил наставник: «Против лома нет приема, если нет другого лома!».

Наставник… Где он сейчас? Где охрана? Где отец? Нас предали, и враги незаметно проникли ко мне в спальню? Я вслушивался в звуки за пределами комнаты, но не слышал ни криков, ни звуков борьбы, ни выстрелов, ни топота ног. Тишина стояла оглушительная. Зловещая.

— Есть два варианта, — сказал незнакомец. Его голос был спокойным, почти доброжелательным, словно он предлагал мне выбрать между чаем и кофе. — Ты идешь с нами на своих двоих и с гордо поднятой головой, как и подобает княжичу. Или мы тащим тебя волоком, как безродного! Кивок — первый вариант, качание головой — второй!

Я тянул время, пытаясь понять, что происходит. Мой взгляд метался по комнате: перевернутый стул, разбитая ваза на полу, следы моей крови на паркете — все это казалось нереальным, словно кошмарный сон. Ты засыпаешь первым наследником княжеского рода, а просыпаешься жалким беспомощным пленником.

Так или иначе, на наш Род напали. Если бы целью был лично я, то выбора мне не предоставили бы. Вынесли бы из дома в черном мешке, бросили в багажник и вывезли в неизвестном направлении. А затем потребовали бы выкуп. Или убили. Нет, здесь что-то другое. Что-то более личное. И более страшное.

Кто в Империи настолько могущественен, что может позволить себе безнаказанно похитить наследника Изборских? Да, мы не входим даже в первую сотню Родов России, но наша семья древняя и уважаемая. Такое преступление не может остаться без последствий. Если только…

— Считаю до трех, — нетерпеливо произнес мужчина в черном. — Раз!

Я арий, и должен мужественно сопротивляться, но это глупо — троих Рунных не победить. Мне и один семирунник не по зубам, особенно с наручниками на запястьях. Шансов нет. Даже у отца всего лишь одиннадцатая Руна, а у матери — двенадцатая. Была двенадцатая… До того проклятого дня, когда она встретила двадцатирунную Тварь.

— Два!

Я кивнул, стараясь сохранить остатки достоинства. Кулаки сжимались от унижения и злости, но я понимал, что сейчас не время для самоубийственных подвигов. Фантазии о героическом сопротивлении должны уступить место реальной стратегии выживания.

В конце концов, герои умирают, а выжившие становятся хранителями их легенд. Я хотел быть тем, кто помнит, а не тем, о ком помнят. Глупо, но почему-то я думал именно об этом.

— Вот и отлично! — удовлетворенно заключил мужчина. — Отпустите его!

Он поднял с пола мой меч, провел пальцами по клинку, отразившему лунный свет, и, усмехнувшись, заткнул его за пояс. Затем развернулся и направился к двери.

Рунный повернулся ко мне спиной. Знак абсолютного превосходства. Он не считает меня угрозой даже с мечом в руке — не говоря уже о связанном и с кляпом во рту. Это было хуже любого оскорбления, хуже любого удара. Полное пренебрежение.

Я проследовал за ним, подталкиваемый в спину двумя молчаливыми конвоирами. Каждый шаг отзывался болью в ребрах, но я держал голову высоко. Пусть я всего лишь нулевка, но урожденный князь Изборский. И я не дам им увидеть свое отчаяние.

Мы вышли в длинный коридор, увешанный портретами моих предков — двадцать четыре поколения, связанных кровью и честью. Суровые лица в тяжелых рамах смотрели на меня строго, словно укоряя за то, что я позволил врагам проникнуть в наш дом.

Когда мы подошли к лестнице, мое сердце пропустило удар. На ступенях лежал Иван Петрович — мой учитель, наставник, второй отец. Его ночная рубашка была распахнута, обнажая крепкое, покрытое шрамами тело старого воина. Из глубокой раны на груди сочилась кровь, образуя темную лужу на белоснежном мраморе. Меч все еще был зажат в его правой руке, а на левом запястье был виден знак десятой Руны — символ Силы, которая его не спасла.

Судя по положению тела наставника и по тому, как был зажат меч в его руке, он умер в бою. Это должно было утешать, но почему-то делало боль еще сильнее. Если десятирунник пал от руки врага, то что говорить обо мне?

Больше всего меня поразило лицо учителя — на нем застыло выражение досады. Не ужаса, не ярости, а досады, словно он опоздал на поезд или совершил непростительную ошибку в расчетах.

Я вздрогнул от осознания очевидного: чтобы убить воина десятой Руны одним ударом, нужна сила как минимум тринадцатой. А это значило, что помимо пленившей меня троицы здесь были и другие — более опасные противники. Судя по уровню рядовых бойцов и тактике захвата, на нас напал один из двенадцати Апостольных Родов или их прямые вассалы. Возможно, даже…

— Поторапливайся! — приказал мой конвоир и подтолкнул меня в спину.

Он подкрепил приказ легким импульсом Силы — не болезненным, но неприятным, словно электрический разряд. Так Рунные обычно подгоняют безруней или домашний скот. Еще одно напоминание о моем нынешнем положении.

Внутри меня поднималась неконтролируемая волна ярости и отчаяния. Мне хотелось броситься к телу Ивана Петровича, выхватить меч из его пальцев и…

И что? Напасть на двух семирунников и десятирунника? Это не смелость, это глупость.

В голове снова зазвучал его голос: «Бездумный героизм — это самый глупый способ свести счеты с жизнью». Эти слова всплыли из памяти, заглушая инстинкты, и я обуздал детский порыв. Моя смерть не вернет наставника к жизни, только опозорит его память.

Я перешагнул через труп Ивана