Измена. На бис! - Ася Вернадская

«Люблю. Твой». И сердечко.

Я взяла записку. Бумага была гладкой, пахла его ручкой. Какая‑то дорогая, с чернилами, пахнущими дубовой корой. Сжала. Скомкала в тугой шарик. Потом разжала пальцы. Разгладила на столе. Снова прочла.

«Люблю».

Из глотки вырвался звук — не то смешок, не то стон. Я схватилась за край стола. Пальцы впились в холодный массив дуба.

Что делать? Звонить ему? Орать: «Кто эта тварь, которая мне звонит?!»

Но она сказала… «Если позвонишь ему, нажалуешься… я найду тебя».

Она знает, где я репетирую. Знает про папу.

Я отпустила стол, пошла в спальню. Наша спальня. Большая кровать с серым бельём из итальянского льна. Он выбирал. Два прикроватных столика. На его лежала стопка книг по искусству, очки в тонкой оправе, зарядка для Apple Watch. На моём были тюбик обезболивающей мази для ног, валик для массажа, книга по анатомии.

Я подошла к кровати. Присела на край. Провела ладонью по простыне. Прохладная, гладкая.

«На твоей же кровати, когда тебя нет».

Я резко дёрнула руку, будто обожглась. Встала. Подошла к его шкафу. Открыла. Пахло им. Его древесным дезодорантом, чистотой, дорогой шерстью костюмов. Всё висело ровно, по цветам. Я провела по рукавам. Потом залезла рукой в карманы пиджаков. Пусто. В карманах брюк — мелочь, иногда чек из ресторана.

Ничего.

А что я искала? Презервативы? Следы помады чужой женщины? Глупо.

Я закрыла шкаф. Повернулась. И взгляд упал на нашу кровать. На его подушку.

Я подошла, наклонилась. Вдохнула. Пахло им. Только им. Никаких чужих духов. Ничего.

Может, правда чей‑то розыгрыш? Завистливая коллега? Кто‑то из его мира, кто хочет нас поссорить?

Телефон. Где телефон?

Я побежала в прихожую, схватила его с пола. Экран был в паутине трещин, но работал. Я открыла список последних вызовов. Два подряд: «Неизвестный номер», «Неизвестный номер». Без цифр. Скрытый.

Значит, не перезвонить. Не вычислить.

Я зашла в его мессенджеры. В Telegram. У нас общий пароль от всего — день фотовыставки, на которой мы познакомились. Я вбила цифры. Чаты загрузились.

Первым шёл чат со мной. «Любимая». Потом — рабочие чаты: «Галерея Фокус», «Поставщики», «Фотографы». Всё чисто. Всё прилично.

Я листала, листала… И тут увидела чат без названия. Просто «+7…». И последнее сообщение, отправленное три часа назад. От него. Всего одно слово:

«Жду».

Я ткнула в чат. Он открылся. История сообщений… пуста. Удалена. Кроме этого последнего: «Жду». И перед ним — статус «сообщение прочитано».

Глава 3

Телефон, лежащий на тумбочке в коридоре, заорал снова. Я вздрогнула, ударившись плечом о косяк. Чёрт, да отстаньте уже.

Экран светился надписью «Папа».

— Папочка, привет, — во рту всё пересохло, говорить было тяжело.

— Ада, какой‑то голос у тебя странный. У тебя всё хорошо? — отец тут же насторожился.

— Нормально. Просто погода — полный отстой. Ветер, слякоть, настоящая питерская зима, кайф.

— Ты реагируешь на погоду? Не знал. Так, Ада, хватит. Что случилось? С Сеней поссорилась?

— Нет, что ты. Он на работе. Хотелось бы в это верить…

— У тебя что, ревность проснулась?

— Не ревность, пап, а здравый смысл.

— Слушай, давай пообедаем где‑нибудь?

— Спасибо, пап, но, честное слово, не хочу, — прошептала я.

— Так, Ариадна, без отговорок. Через полчаса я за тобой заеду. Будь добра, приведи себя в порядок. Всё. До скорой встречи.

Он бросил трубку. Характерно. Глеб Сергеич никогда не прощался по телефону.

Я осталась стоять посреди прихожей. Я подошла к зеркалу. Да, видок. Бледная, как полотно, глаза огромные, тени под ними синие, будто меня отмудохали. Волосы повисли, как пакля.

«Приведи себя в порядок».

Я прошла в ванную. Включила ледяную воду, плеснула в лицо. Вода стекала за воротник шёлковой блузки, мурашки побежали по спине. Я посмотрела в глаза своему отражению.

— А ну‑ка собралась, — прошипела я сама себе.

Нанесла тональный крем быстрыми, резкими движениями. Подвела глаза чёрным карандашом. Губы накрасила тёмно‑бордовой помадой. Идеально. Маска готова.

Через двадцать пять минут телефон снова завибрировал.

— Спускайся. Я у подъезда.

Я накинула пальто, вышла. Папин тёмный, солидный Mercedes GLE стоял у тротуара, мотор тихо урчал. Я открыла дверь, впустила внутрь волну холода.

— Привет, — сказала я, наклоняясь, чтобы поцеловать его в щёку.

Папина щека была колючей от короткой седой щетины, пахла старым одеколоном «Шипр» и родным запахом папы. Он резко отклонился, схватил меня за подбородок, пристально вгляделся.

— В чём дело? Что с тобой? Заболела? — он ужасно испугался; его карие глаза, обычно спокойные, побежали по моему лицу, выискивая признаки болезни.

— Всё в порядке, пап. Здоровье в норме… Ну, по крайней мере, физическое.

Он выдохнул, отпустил меня.

— Слава богу. Так, где мы с тобой будем ужинать?

— Без разницы.

— Знаешь, мне тут одно местечко рекомендовали. Говорят, настоящая старорусская кухня.

Он посмотрел на меня, и его лицо снова исказилось тревогой.

— Ада, ты что, ревёшь?

Я не чувствовала, что плачу. Но когда я провела пальцем по щеке, он оказался мокрым. Чёрт. Маска течёт.

Он резко, почти насильно, прижал мою голову к своему грубому вязаному свитеру.

— Рассказывай, что натворил Сеня?

Я уткнулась носом в шерсть, позволив себе на секунду быть маленькой девочкой. Потом отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони, смазав всю чёрную тушь.

И выложила. Про звонок. Про голос. Про «секс на нашей постели». Про сообщение «жду» в Telegram.

Он слушал, не перебивая, глядя прямо перед собой на мокрую улицу. Его крупные, узловатые от артрита пальцы сжимали руль.

— Ну и что? — довольно жёстко спросил он, когда я закончила.

Я не поняла.

— Как «что»?

— Да вот так. Изменил и изменил. Найди мне мужчину, который ни разу не оступился.

Я остолбенела. Смотрела на его профиль: крупный нос, тяжёлый подбородок, густые седые брови.

— Он стал хуже к тебе относиться? — продолжил он, нажимая на газ. Машина плавно тронулась.

— Нет…

— Секс присутствует?

— Да…

— Вот и всё. Взбляднул человек, с кем не бывает. А эта особа… губу раскатала. Стандартный сценарий: сообщить жене, чтобы та в гневе выгнала мужа. А он, значит, прибежит к ней за утешением. А если жена не выгонит, то точно начнёт его изводить, что мужик сам слиняет. Банально. Сама что ли не знаешь?

— Пап, — я задохнулась, — но если бы ты слышал, что она мне говорила.

—