На земле непокоренной - Александр Васильевич Романов

— Быстрее! Сдаете или нет? Я кончаю уже собирать.　

И вот уже рука потянулась к сердцу, где был запрятан в боковом кармане партбилет, дотронулась до огненной книжицы.　

«Нет, не отдам, — будто резануло у меня в мозгу. — В тайге без голоса останусь. А вдруг…»　

И тут же вспомнился Михаил Васильевич Савосин, мой первый партийный руководитель и наставник. Еще перед армией, в Ораниенбауме, Михаил Васильевич был непосредственным моим начальником. Строгий и человечный, он своей партийной принципиальностью, чуткостью, правдивостью полюбился каждому из нас. Он научил своих воспитанников умению переносить любые трудности и испытания, критически осмысливать свои поступки, всегда помнить о своем долге перед товарищами и перед страной. Михаил Васильевич предложил мне рекомендацию в партию.　

«Ты должен находить выход в любой обстановке, разве не этому учил тебя Михаил Васильевич, — думал я. — Ведь ты — коммунист, и забывать об этом нельзя никогда ни на минуту!»

А обстановка была действительно очень сложной и непонятной. Никто толком не знал, где противник и где наши соседи. Группа бойцов нашего батальона, с которой шел и я, потеряла связь с командованием. Настроение у всех подавленное: никто не знал, куда идем, ходили слухи, что немцы успели продвинуться далеко.　

И только тогда, когда увидели штабели немецких пустых заправочных канистр в одной из деревень, мы поняли, что фашисты уже здесь побывали. Здесь и услышал я это страшное слово: «окружение». Быть может, тогда многие из нас не осознавали, что по-настоящему это слово означает…　

С поникшими головами проходили мы через деревни, стараясь не глядеть в глаза встречным колхозникам. Крестьяне несли и подавали нам кувшины с молоком, краюхи хлеба, вареники, домашнюю колбасу. Говорили теплые слова, многие плакали. Мы закусывали на ходу, наскоро благодарили.　

Однажды я присел отдохнуть у одиноко стоявшего амбара. Вдруг за углом промелькнула чья-то тень. Я вздрогнул, рука механически потянулась к пистолету. Из-за угла амбара вышел немец, меня он не замечал. Гитлеровец смотрел в сторону уходивших наших бойцов, держа автомат наготове. Я прицелился и выстрелил. Солдат рухнул на рявкнувший короткой очередью свой автомат.　

В деревне поднялась суматоха. Послышались крики, плач, выстрелы. Стало ясно: немцы стреляют в мирных, безоружных жителей. «Что делать? Своих уже не догонишь: немцы пристрелят, а уходить надо», — подучал я. Нырнул в придорожную канаву и перебежками направился к ржаному полю, стараясь скрыться и уйти. «Что случилось? Откуда тут взялись немцы? Неужели они и впереди?» Особенно никак не укладывалась в сознание эта дикая стрельба по беззащитным женщинам и детям незнакомой, но до боли в сердце родной украинской деревушки.　

За ржаным полем — лес. Тут уже можно идти во весь рост, не пригибаясь. Через часа два встречаю группу военных. Идем вместе, разговариваем вполголоса: один вспоминает последний бой своей части, другой бранит немцев, третий мечтает поскорее добраться до линии фронта.　

— Да где эта линия? Мы тоже были вроде «линии», а что оказалось? — говорил рябоватый лейтенант.　

— Мы должны обязательно выйти. Война без фронта не бывает, — ответил ему кто-то.　

— Тут что-то неладно, товарищи, — начал капитан со шрамом на лице. — Мы оказались внезапно в какой-то пустоте. Заметьте, здесь нет ни наших войск, ни немецких. Основная масса наших отклонилась или к северу, или к югу. Если это так, то надо рвануть вперед, чтобы отцепиться от парашютистов, и мы будем у своих. Если же наши войска отступили фронтально, то надо опасаться тыловых частей врага, это уже они подчищают нашего, брата.　

Говорили, обсуждали обстановку и на коротких привалах. Но так ничего определенного и не решили. Каждого волновало свое. Много спорили и о том, почему фашистская Германия напала на нас, почему никто ничего заранее не знал о нападении, говорили и о том, что делается в стране по организации отпора: ведь нельзя дальше так отступать. Нашелся и молодчик, который так подытожил наши разговоры:　

— Надо нам где-то пристроиться и выждать…　

Все возмутились, заговорили наперебой.　

— А что ты выждешь? Присягу ты выполнять обязан?　

— Наши должны вернуться, — не сдавался тот. — Я вот пойду домой под Шепетовку и посмотрю, что будет дальше.　

— Эх ты, трус ты, вот кто, — сказал капитан. — Шепетовку твою немец разбомбил, а сейчас лезет к Киеву. Ты бы лучше подумал; как поскорее освободить родные земли.　

— Надо переходить на партизанский образ действия, — начал кто-то. — Наверно, в лесах сейчас много таких разрозненных групп, из которых можно организовать партизанский отряд.　

Но никто не верил в это и не представлял, как организовывать партизанский отряд. Я первый возразил:　

— Партизанщина в век авиации и моторов — сущая ерунда. Мне кажется, надо пробираться к своим и воевать на фронте организованно, в соответствии с оперативными планами командования.　

Все молчали, казалось, соглашаясь со мной. Во всяком случае в то время мы и не представляли себя вне родной Красной Армии. И никто из нас не подозревал, что многие вскоре станут настоящими партизанами…　

После привала — снова подъем, и опять — в путь, на восток, к своим.

2

Скрываясь в лесах, рощах, перелесках, в никем не убираемых хлебах, обходя населенные пункты, мы продвигались к Киеву. Фронт был уже близко. По ночам мы радовались частой дроби наших пулеметов, артиллерийской канонаде. Отдаленные звуки боев говорили о том, что наша оборона стояла на месте, героически выдерживая натиск врага. Это поднимало дух, заставляло нас бесстрашно идти навстречу опасности. Только бы выбраться к своим! Ни о чем другом каждый из нас в то время и не думал.　

Переходить линию фронта всем вместе в одном районе было рискованно. Поэтому мы решили разбиться на мелкие группы, по три-четыре человека в каждой. К этому времени я подружился с двумя лейтенантами. Николай, высокий, рыжебородый, летчик бомбардировочной авиации, сбитый под Шепетовкой, был родом из Полтавы. Иван — самый молодой среди нас, москвич, служил в пехоте. Вместе мы и решили попытаться перейти линию фронта.　

Ночь выдалась безлунная, темная, какие часто бывают на Украине в эту пору. Вначале все благоприятствовало нам: лишь где-то вдали была слышна пулеметная перестрелка, изредка доносились одиночные залпы артиллерийских и минометных батарей. Но вскоре, когда мы были уже у самых вражеских окопов, началась наша артиллерийская подготовка. В ответ заговорил враг. Ракеты осветили все вокруг. Поднялся невообразимый шквал огня, грохот, казалось, стреляют из всех видов оружия. Мы решили воспользоваться этим и попытаться незаметно проскочить, но, очевидно, потеряли ориентировку и сбились с пути. Куда бы мы ни шля, натыкались на вражеские окопы. Мы видели, как во время бомбежки немецкой