На земле непокоренной - Александр Васильевич Романов

обороны у гитлеровцев поднялась невообразимая паника. Куда-то бежали, ползли, орали что-то непонятное немецкие солдаты. Долго мы сидели в воронке от авиабомбы, радуясь такому удачному налету наших. Когда канонада стихла, мы вылезли из своего укрытия и наугад пошли туда, где, как нам казалось, должен был быть лес.　

Несколько километров шли мы по ржаному полю в неизвестном направлении. Усталость валила с ног, а несжатые ржаные колосья забивались за шиворот и больно кололи потные тела. Начинало светать. Выйдя на небольшое свободное от посевов поле, мы заметили небольшую пасеку, за ней — шалаш. Почти бегом мы устремились к нему, решили там передохнуть.　

Невысокий, метра в полтора высотой и в два длиной, шалаш был аккуратно сделан из жердей и соломы. Вход плотно закрывался соломенными матами. Устроившись в шалаше, мы вылезли, чтобы бегло осмотреться и разузнать, что творится вокруг. Слева на возвышенности проходила дорога. Справа виднелась небольшая деревушка. Место было не очень безопасное, но все же мы решили хоть поспать немного в шалаше.　

Проснулся я от сильного толчка в бок.　

— Хлопцы, тревога, немцы на пасеке, — будил меня и Ивана Николай.　

Мы схватились за пистолеты, затаив дыхание, прильнули глазами к щелям. Со стороны дороги к пасеке шли пятеро вооруженных гитлеровцев. Винтовки у них были за спиной. Подойдя к крайнему улью, они начали возиться с ним, вынимая рамки. Но у немцев ничего не вышло. Пчелы облепили их лица, и фашисты закричали, замахали руками, а потом побежали к дороге, отмахиваясь от назойливых насекомых. Мы облегченно вздохнули: опасность миновала. И только теперь почувствовали, как проголодались.　

Николай вызвался сходить в деревню. Через час-другой он вернулся с краюхой хлеба и кринкой молока. Мы с жадностью уписывали все это, а Николай рассказывал:　

— Старушка, к которой я зашел, рассказывала, что линия фронта уже далеко. Ничего путного не мог я у нее узнать…　

Нам стало ясно: фашисты успели продвинуться вперед. Всем нам очень захотелось или услышать голос Москвы, или прочитать последние новости. Но как это сделать? Этого никто не знал. Вот уже много дней мы были совсем оторваны от жизни страны и не имели ни малейшего представления о том, что делается на фронтах войны.　

Совершенно случайно, сами того не ожидая, мы подобрали как-то в поле несколько мелких клочков газеты «Правда», и когда собрали их, то с радостью увидели: в этом номере было опубликовано положение постановления ЦК партии. С огромным волнением читали и перечитывали мы эти берущие за душу простые слова. Теперь многое для нас стало ясным, и главное — прояснилась общая обстановка. Весь советский народ поднимался на беспощадную борьбу с фашистскими захватчиками.　

Несмотря ни на что, мы решили продолжать пытаться перейти линию фронта. Но на этот раз надо было достать штатскую одежду, разведать как следует обстановку и местность, выбрав наиболее удобное время и место.　

Одежду нам удалось достать в той же деревушке. Не забыли сменить военные сапоги на самодельные, а одному из нас даже туфли подвернулись. Нелегко было нам расставаться с военной формой, но — ничего не поделаешь, обстановка этого требовала. Переодевшись в штатское, я расклеил обложку своего партийного билета, удалив картон. Остальное сложил вчетверо и зашил в пояс брюк. Затем Николай повел нас к своей знакомой старушке. Звали ее Шамата. Так и сказала: «Зовут меня бабка Шамата». Оказалось, что это — ее фамилия, а имя мы не запомнили. Старика она на днях похоронила — погиб от осколка немецкой бомбы. Осталась бабка Шамата одна в своей хате-мазанке с пуней, коровой, небольшим садиком и лохматым псом. Собака почти все время сидела, поджав хвост, в конуре, боясь вылезти на двор. Бабка пояснила, что пес тоже побывал под бомбежкой.　

Деревня оказалась большая. В ней находился сельсовет и два колхоза. В центре разместился немецкий полевой хлебозавод. Услышав это, мы чуть не поперхнулись вкусными варениками, которыми угощала нас бабка Шамата.　

— Вы ничего, — заметила она, — вы не бойтесь. Хлебозавод в середине, а здесь, на околице, они никогда не бывают. А если и придут, то скажу, что вы сыны или… У нас много тут наших солдатиков остановилось по хатам. Кто в хозяйстве помогает, я кто и в примаки — жениться собирается. И вы останьтесь. У меня никого нет, а хлеб убирать надо, вот вы и поможете. Сосед мой тоже ищет человека. Третьему найду место у сестры, она тут недалеко.　

— А женатым жениться можно? — невесело пошутил Николай.　

— У тебя же на лбу не написано, что ты женат, — убежденно сказала бабка Шамата. — Берут и женатых, черт их разберет в этой кутерьме, кто женат и кто холост.　

Мы переночевали у Шаматы, а с утра пошли побродить по Марьяновке — так называли деревушку — и разведать обстановку. Вечером все собрались в бабкиной пуне и стали обмениваться впечатлениями и новостями. Мы узнали, что под Киевом шли упорные оборонительные бои, и это нас подбадривало. Но немцы успели уже и здесь насадить свой «новый порядок». Появились бургомистры, всякие «бывшие» люди, кулачье, уголовники, националисты. В Марьяновке был вывешен приказ о регистрации в комендатуре всех людей, которые не жили здесь постоянно. Каждый из нас видел этот приказ, заканчивающийся многочисленными перечислениями: «За невыполнение указаний немецких властей — расстрел, за уклонение от регистрации — расстрел, за укрытие военнослужащего — расстрел» и т. д.　

Оказалось, что все мы действительно видели в деревне многих мужчин, которые выходили из окружения. Основная масса их «прижилась» в деревне в надежде на контрнаступление наших войск. Многие просто не знали, что делать, как дальше бороться с врагом. Всех серьезно беспокоило требование о регистрации: никому не хотелось попасть в немецкий плен или на работу в Германию.　

За деревней, недалеко от дороги я обнаружил несколько противотанковых гранат и замаскировал их в ямке. А Николай, как нельзя кстати, нашел целую коробку запалов к ним. Однако больше всего нас взволновало то, что рассказал Иван.　

— Иду я по главной улице прямо к ихнему хлебозаводу, а там — человек пятьдесят немцев. Болтаются по улице в одних трусах. Из окон, из-за углов люди смотрят на них, как на дикарей. Гитлеровцы бесстыжие какие-то, нагловатые. Добрался я до площади. А тут, у одной избы, сидят на завалинке три деда. Увидели меня и крикнули: «Эй, поди сюда, солдатик!» У меня в груди ах сердце сжалось, а сам виду не подаю, говорю: «Какой я вам солдатик, растуды вашу мать, я из тюрьмы вышел». Тогда они потише, но настойчивее зовут к себе, рукой