Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

class="p1">А мы остались. Нам предстояло многое, очень многое. На сколько это многое — мы тогда не знали. И хорошо, что не знали. Нам уготованы были долгие новые лета и долгие новые зимы — тревожные, трудные, всякие… Были впереди, ждали своей очереди отступления и наступления, хорошие и плохие сводки Информбюро, горестные вести и радостные салюты.

Нам предстояло все то, что порой повергает в уныние, нам предстояло и то, что наполняет сердце беспредельной гордостью.

Все это нам еще предстояло.

Голуби улетели, но многое еще суждено было сердцам нашим, горбам нашим, рукам нашим, рабочим натруженным рукам.

Потому что шла, гремела, передвигалась со скрежетом война.

Беспощадная, но не всесильная.

Звезда экрана

Поверьте, очень трудно писать о любви.

Тем более — не своей.

Я оставляю этот рассказ почти в том же виде, как он записался у меня в те далекие дни. И не обессудьте — я не знаю конца этой давней истории. Что с Алешей? Что с Галкой? Встретились ли они еще? Кто знает!.. Да и в этом ли дело?

Вот как мне это рассказали.

— Когда-то, давным-давно, еще до войны, еще в школе, мы с Галкой стали большими друзьями. Это случилось не сразу. Сначала мы издевались друг над другом. Это бывает.

Помню, что вытворяла она на переменах. Весь наш десятый класс, глядючи на нее, бывало, покатывался со смеху. Только один человек не смеялся. Это был я. Демонстративно откинув крышку парты, я брал книгу, запускал пальцы в волосы и углублялся в чтение. Галка злилась. Не знаю почему, но это мне доставляло удовольствие.

Как сейчас, вижу ее: тоненькая, смуглая, стриженная под мальчишку, в просторном сером свитере, стоит она возле моей парты. Одна рука ее тяжело опущена на спинку сиденья, другая упрямо мнет подбородок, на лице — выражение не Галкино, нет, но страшно знакомое, — выражение этакой всемирной скорби и глубокомысленного раздумья. Именно такой я увидел ее в тот памятный день. Еще в коридоре, подходя к двери, я услышал дружный хохот. Это значило, что Галка дает очередной концерт. Я сделал непроницаемое лицо и вошел в класс. Словно по команде все стихло. Галка как стояла около моей парты, так и осталась стоять. В глубокой тишине я подошел к парте (Галка чуть посторонилась), сел и раскрыл книгу. Все так и прыснули.

И только сейчас, оглядывая все эти лица, обращенные ко мне, лица, смеющиеся и страшно довольные зрелищем, я понял всю глубину Галкиного коварства. Конечно же она только что до меня разыграла всю эту сцену — как я вхожу в класс и сажусь за парту.

Я медленно поднялся, и все невольно притихли.

— Давно начался этот спектакль? — язвительно спросил я всех. — Не помешал?

— Ничуть, — с иронией и задором ответила Галка голосом, в котором явственно прозвучали мои собственные интонации.

По классу пронесся смешок.

Я продолжал — и тоже как можно язвительней:

— На сегодня все билеты проданы?

— Для тебя всегда найдется контрамарка…

— В таком случае, — я резко захлопнул книгу, — на дверях надо аншлаг вывешивать!

— Спокойно, капитан, штурвал не любит шуток, — моим голосом сказала Галка. — В нашем деле, мой капитан, главное — выдержка.

В эту минуту я просто ненавидел Галку. Она, наверное, угадала это по моим глазам. Привычным движением — своим — она пожала одним плечом, как бы отказываясь от бесполезного спора, и небрежно пошла. Я не смог удержаться, чтобы не кинуть ей вдогонку:

— Звезда экрана!

Она легонько обернулась:

— Покоритель пространства!

Я втайне мечтал стать летчиком, и она откуда-то узнала это.

Так мы окончательно поссорились с Галкой. С той поры наши отношения стали какими-то странными. Я выгнал с парты, с насиженного места, одного из моих друзей, пересел очень далеко и старался не смотреть на Галку. А меня всегда и все время тянуло к ней! Против воли я постоянно оказывался около нее. Но, очутившись рядом, я непременно старался сказать ей что-нибудь колкое, досадить ей, высмеять перед другими… Надо признаться, в долгу она не оставалась. Пожалуй, даже наоборот.

Я почему-то ни с того ни с сего, к удивлению всех ребят, записался в драмкружок и чуть не каждый вечер допоздна торчал и маялся на репетициях, хотя моя роль состояла всего лишь из четырех слов: «Простите, я, кажется, помешал?» Мы ставили «Славу» Виктора Гусева, и мне, поскольку не было других желающих, была поручена роль милиционера. Все хотели играть героев. Я не был героем. Я терпеливо переносил шутки товарищей и смиренно выслушивал едкие замечания нашего режиссера Саши Ковалевского. Этот очкарик десятки раз заставлял меня выходить к ненавистной скамейке, на которой сидели они, Галка и ее блистательный партнер, козырять им и повторять мою злополучную фразу: «Простите, я, кажется, помешал?»

И все это, надо сказать, я терпеливо переносил для того, чтобы после окончания репетиции, в раздевалке, как можно небрежнее бросить:

— Нам по пути, Галинка?

— Подержи портфель, — отвечала она.

Я держал портфель, и перчатки, и шарф, и чертежный рулон, пока она неспешно одевалась, а потом мы вместе шли домой. При этом я старательно держался так, чтобы как-нибудь случайно не прикоснуться к ней локтем.

Так оно все это было.

Ночью после спектакля мы тоже шли вдвоем. Конечно, сначала мы вывалились шумной гурьбой, но потом получилось как-то так, что либо мы отстали, либо все постепенно обогнали нас и завернули за угол, и голоса их постепенно затерялись. Впервые за весь вечер мы остались с Галкой наедине. Подошел, забренчав, трамвай, кольцевая «тройка». Галка схватила меня за руку:

— Едем!

— Куда?

— Глупенький! — сказала она.

Трамвай еще раз пробренчал, тронулся, мы вскочили в него на ходу.

— Думать надо! — осуждающе сказала кондуктор. — Эк отчаянные!

В вагоне было пусто. На одной из передних скамеек сидел пожилой гражданин и читал газету. Кондуктор надела очки и принялась сверять номерки билетов со своими записями в блокноте.

— Смотри, — шепнула Галка.

Каким-то непостижимым манером она прищурила один глаз, склонила голову вбок, чуть ссутулилась, выпятила нижнюю губу и принялась перебирать и разворачивать в руках что-то невидимое и в то же время такое видимое. Трамвайные билетные катушки, вот что такое было в ее руках.

— Галка, — взмолился я, — увидит — обидится.

— Верно. Больше не буду.

И чинно положила руки на колени, стала примерной девочкой.

Мы так и не сделали полного кольца. Мы выпрыгнули на пустынной и темной незнакомой остановке.

Наконец-то была тишина. Окраинные одноэтажные домики давно спали, редко где просвечивало окно, мягко расстилая на дорогу косой луч жиденького света.

Ночной беспокойный город еще шумел за дальними