Я помню чудное мгновенье - Александр Сергеевич Пушкин

не вспомнит их, не станет

                                                вздор читать,

И Фебова на них проклятия печать.

   Положим, что, на Пинд

                               взобравшися счастливо,

Поэтом можешь ты назваться

                                                 справедливо:

Все с удовольствием

                                        тогда тебя прочтут.

Но мнишь ли, что к тебе рекой

                                                       уже текут

За то, что ты поэт,

                                    несметные богатства,

Что ты уже берешь на откуп

                                                   государства,

В железных сундуках

                                       червонцы хоронишь

И, лежа на боку, покойно ешь и спишь?

Не так, любезный друг,

                                            писатели богаты;

Судьбой им не даны

                                      ни мраморны палаты,

Ни чистым золотом набиты сундуки:

Лачужка под землей, высоки чердаки —

Вот пышны их дворцы,

                                         великолепны залы.

Поэтов – хвалят все, питают —

                                               лишь журналы;

Катится мимо их Фортуны колесо;

Родился наг и наг ступает в гроб Руссо;

Камоэнс с нищими постелю разделяет;

Костров на чердаке

                                         безвестно умирает,

Руками чуждыми могиле предан он:

Их жизнь – ряд горестей, гремяща

                                                   слава – сон.

   Ты, кажется, теперь задумался

                                                         немного.

«Да что же, – говоришь, —

                                   судя о всех так строго,

Перебирая все, как новый Ювенал,

Ты о поэзии со мною толковал;

А сам, поссорившись

                               с парнасскими сестрами,

Мне проповедовать пришел

                                              сюда стихами?

Что сделалось с тобой?

                                 В уме ли ты, иль нет?»

Арист, без дальных слов,

                                     вот мой тебе ответ:

   В деревне, помнится,

                                с мирянами простыми,

Священник пожилой

                                   и с кудрями седыми,

В миру с соседями, в чести,

                                         довольстве жил

И первым мудрецом

                                  у всех издавна слыл.

Однажды, осушив бутылки и стаканы,

Со свадьбы, под вечер,

                             он шел немного пьяный;

Попалися ему навстречу мужики.

«Послушай, батюшка, —

                                    сказали простяки, —

Настави грешных нас —

                          ты пить ведь запрещаешь,

Быть трезвым всякому

                                    всегда повелеваешь,

И верим мы тебе;

                               да что ж сегодня сам…»

«Послушайте, —

                     сказал священник мужикам, —

Как в церкви вас учу,

                                       так вы и поступайте,

Живите хорошо, а мне —

                                             не подражайте».

   И мне то самое пришлося отвечать;

Я не хочу себя нимало оправдать:

Счастлив, кто, ко стихам

                                         не чувствуя охоты,

Проводит тихий век без горя,

                                                     без заботы,

Своими одами журналы не тягчит

И над экспромтами недели не сидит!

Не любит он гулять

                                      по высотам Парнаса,

Не ищет чистых муз,

                                          ни пылкого Пегаса;

Его с пером в руке Рамаков не страшит;

Спокоен, весел он. Арист,

                                                  он – не пиит.

   Но полно рассуждать —

                                    боюсь тебе наскучить

И сатирическим пером тебя замучить.

Теперь, любезный друг,

                                            я дал тебе совет,

Оставишь ли свирель,

                                     умолкнешь или нет?..

Подумай обо всем и выбери любое:

Быть славным – хорошо,

                          спокойным – лучше вдвое.

Рассудок и любовь

Младой Дафнис, гоняясь за Доридой,

«Постой, – кричал, —

                             прелестная! постой,

Скажи: „Люблю“– и бегать за тобой

Не стану я – клянуся в том Кипридой!»

«Молчи, молчи!» – Рассудок говорил.

А плут Эрот: «Скажи: ты сердцу мил!»

«Ты сердцу мил!» —

                            пастушка повторила,

И их сердца огнем любви зажглись,

И пал к ногам красавицы Дафнис,

И страстный взор Дорида потупила.

«Беги, беги!» – Рассудок ей твердил,

А плут Эрот: «Останься!» – говорил.

Осталася – и трепетной рукою

Взял руку ей счастливый пастушок.

«Взгляни, – сказал, —

                               с подругой голубок

Там обнялись под тенью лип густою!»

«Беги! беги!» – Рассудок повторил,

«Учись от них!» – Эрот ей говорил.

И нежная улыбка пробежала

Красавицы на пламенных устах,

И вот она с томлением в глазах

К любезному в объятия упала…

«Будь счастлива!» —

                           Эрот ей прошептал.

Рассудок что ж? Рассудок уж молчал.

Красавице, которая нюхала табак

Возможно ль? вместо роз,

                          Амуром насажденных,

   Тюльпанов, гордо наклоненных,

Душистых ландышей, ясминов

                                                и лилей,

   Которых ты всегда любила

   И прежде всякий день носила

   На мраморной груди твоей, —

Возможно ль, милая Климена,

Какая странная во вкусе перемена!..

   Ты любишь обонять не утренний цветок,

   А вредную траву зелену,

   Искусством превращенну

В пушистый порошок!

Пускай уже седой

                           профессор Геттингена,

На старой кафедре согнувшися дугой,

Вперив в латинщину глубокий

                                             разум свой,

   Раскашлявшись, табак толченый

Пихает в длинный нос

                                     иссохшею рукой;

   Пускай младой драгун усатый

   Поутру, сидя у окна,

   С остатком утреннего сна,

Из трубки пенковой дым

                                      гонит сероватый;

Пускай красавица шестидесяти лет,

У граций в отпуску и у любви

                                               в отставке,

Которой держится вся прелесть

                                           на подставке,

Которой без морщин

                                   на теле места нет,

   Злословит, молится, зевает

И с верным табаком

                                печали забывает, —

А ты, прелестная!.. но если уж табак

Так нравится тебе —

                             о пыл воображенья! —

   Ах! если, превращенный в прах,

   И в табакерке, в заточенье,

Я в персты нежные твои

                                           попасться мог,

   Тогда б я в сладком восхищенье

Рассыпался на грудь