История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

также это и implantation – одновременно биологическое врастание, экономическое внедрение, военное закрепление на захваченной территории; слово, которое, ища способа отобразить грани его значения, а также, что немаловажно, игру его активных и пассивных оттенков, мы осмелились передать в основном как «прививка». И prolifération – размножение делением, стремительное разрастание, безудержное распространение; в данном случае мы преимущественно делали выбор в пользу «пролиферации». И investissement – облечение в буквальном смысле, военное окружение, экономическое вложение (капитала, но не только), психологическое вкладывание ресурсов личности, себя во что-то, а также психоаналитическая нагрузка (с désinvestissement как разгрузкой); здесь мы использовали разные варианты в зависимости от контекста. И ряд других. Эти примеры хорошо, как нам кажется, отражают пристрастие Фуко к словам, характеризующим тот или иной способ действия во многих областях, как на коллективном, так и на индивидуальном уровне, как правило – с акцентом на биологическое значение, относящееся к распоряжению жизнью (власть над жизнью и биополитика – одна из важнейших тем «Воли к знанию»). Существенно, что Фуко пользуется ими, всякий раз учитывая весь спектр расходящихся значений и лишь подразумеваемо выделяя какие-то из них, как бы поворачивая слово к читателю той или иной из его сторон. Это стоит иметь в виду при чтении, и специальный характер многих из этих слов в данном случае, не без доли парадокса, сигнализирует не об узости доносимого значения, а, наоборот, о многозначности термина (биологический и не только полиморфизм – еще одна из сквозных нитей мысли Фуко).

Тот же принцип определяет и использование в «Истории сексуальности» и особенно в «Воле к знанию» отнюдь не специального слова «sexe», составляющего в данном случае принципиальную трудность для перевода в силу того, что соответствующие ему в современном русском языке слова «пол» (половая идентичность, совокупность половых признаков и лишь в давно устаревшем смысле – половая жизнь) и «секс» (собственно половая/сексуальная активность) мало пересекаются семантически. Вопреки видимости, отсутствие этой проблемы во французском и других европейских языках не уменьшает трудности прочтения и интерпретации текста: наоборот, объединенные в одной вокабуле значения различителя (идентичности) и сексуальной практики усложняют проведение границы между ними в каждом конкретном случае и требуют при выборе в пользу одного из них учета другого. Такой учет, как нам кажется, предполагается Фуко: он использует слово «sexe», подобно словам, перечисленным выше, как своего рода кристалл, показывающийся разными гранями, тем более что и сексуальность характеризуется им в ее отношении к власти как «рассадник смысла, который нужно снова и снова брать под контроль, нигде не давая ему ускользнуть»[8]. Столкнувшись с этой трудностью и следуя очерченному принципу, мы в настоящем издании сделали выбор в пользу варианта «пол», учитывая, среди прочего, то, что, поворачивая свои понятия-кристаллы разными сторонами, Фуко каждый раз высвечивает – и определенным образом окрашивает, решает – то или иное проблемное поле, причем одно из решений «Воли к знанию» касается как раз проблемы пола, как нельзя острее вставшей в феминистских и не только исследованиях 1970-х годов и далее[9]. В то же время нам показалось слишком рискованным искать для разных случаев употребления слова «sexe» разные русские эквиваленты: это могло бы размыть траекторию мысли Фуко. Таким образом, мы систематически, за редкими – вынужденными, как нам кажется – исключениями, переводим в «Воле к знанию» «sexe» как «пол», но предлагаем читателю всегда в этих случаях иметь в виду и «секс», по крайней мере как излюбленный предмет разговора в современной цивилизации, тоже.

Возможно, этот концептуальный «полиморфизм» мог бы быть воспринят четче, если бы понятия, по крайней мере особо важные, сопровождались пусть не параллельным текстом оригинала, но хотя бы французскими эквивалентами в скобках. Мы не пошли по этому пути и, наоборот, свели подобные пояснения к минимуму. Причина в том, что «Воля к знанию» кажется нам замечательным образцом научного красноречия, рассчитанным на самое непосредственное восприятие: будучи амбициозной исследовательской программой, впоследствии переосмысленной и потому реализованной лишь частично, но очертившей целый ряд проблемных полей, разработка которых еще впереди, эта книга написана как блистательная речь[10], едва ли допускающая перерывы на словарные консультации. Указанный минимум – единственное исключение – мы сделали для слова «assujetissement», используемого здесь в значении «подчинение», но уже говорящего о том «приведении субъекта к субъективности»[11], которое станет одной из главных тем последующих томов цикла.

Речь о себе во множественном числе в данном случае – не просто дань риторической традиции. Научным консультантом предлагаемого перевода «Воли к знанию» согласился выступить Виктор Каплун, переводчик «Использования удовольствий», второго тома «Истории сексуальности», и один из ведущих специалистов по творчеству Фуко в России. Некоторые решения, в том числе одно из самых принципиальных – в отношении слова «sexe», – приняты при его участии, благодаря ему перевод был значительно усовершенствован в содержательном плане, и, хотя результат далеко не во всем отвечает его требованиям, переводчик и издательство выражают ему искреннюю признательность. Разумеется, все упущения в итоговом тексте остаются всецело на совести переводчика.

Также мы считаем необходимым отметить, что вышедший в 1996 году перевод «Воли к знанию», выполненный Светланой Табачниковой, ничуть не потерял за прошедшее время своего научного значения, как и подробный комментарий к нему, оказавший, несомненно, большое влияние на рецепцию мысли Фуко в России и очень ценный для нашего собственного читательского и переводческого опыта. Предлагая новый перевод, мы лишь рассчитываем побудить читателя вернуться к поставленным Фуко проблемам, которые, бесспорно, не утратили актуальности, и вступить с автором в диалог.

Алексей Шестаков

I. Мы, викторианцы

Долго же нам пришлось терпеть викторианские порядки – мы-де и сегодня не избавились от их бремени. Надменная венценосная ханжа всё еще якобы красуется на гербе нашей сексуальности – сдержанной, безмолвной, лицемерной.

В начале XVII века, говорят, еще царила некоторая откровенность. Действий почти не таили, без особой оглядки произносили слова, вещи называли своими именами, не подыскивая замен; к недозволенному относились с беспечным попустительством. Порог грубости, скабрезности, неприличия был довольно низким по сравнению с XIX веком. Откровенные жесты, бесстыдные речи, демонстративные вольности, неприкрытые формы, не боящиеся соприкоснуться, дети, вольготно разгуливающие тут же под беззаботный смех взрослых: тела «лезли на глаза».

Но этот ясный день начал-де быстро сменяться сумерками, а вслед за ними настали монотонные ночи викторианской буржуазии. Сексуальность попала под замок. Теперь у нее свое место. Она принадлежит семейной чете, и та полностью подчиняет ее серьезному делу репродуктивной функции. Вокруг полового вопроса устанавливается молчание. Законная супружеская пара, преданная цели деторождения, диктует правило: служит образцом, определяет норму,