Мама для дочери босса - Елена Валерьева

— Вы всем людям так говорите? — спросила я тихо.

— Только тем, кто мешает работать.

— Я, между прочим, тоже работаю.

— Нет, — ровно ответил он. — Сейчас вы мешаете.

После таких фраз либо молчат, либо увольняются, либо делают глупости. Я, как всегда, выбрала третий путь.

— Интересно, — сказала я, чувствуя, как по позвоночнику поднимается злость, — вам не приходит в голову, что если бы кто-то вроде меня не мыл здесь полы, вы бы очень быстро заметили, чем пахнет ваше величие?

Тишина стала такой плотной, что ею можно было накрывать мебель. Кто-то отвёл глаза, кто-то, наоборот, уставился на меня с почти суеверным ужасом. А Воронцов смотрел так, будто впервые видел нечто мелкое, шумное и досадное, что всё же рискнуло укусить его за палец.

— Вы позволяете себе слишком много, — произнёс он.

— Нет, это вы привыкли, что вам позволяют слишком много.

Администраторша пискнула:

— Ева, замолчи немедленно!

Но меня уже несло. Не только из-за него. Из-за счёта за лекарства. Из-за Макса, который улыбался мне через боль и делал вид, что всё не так страшно. Из-за подработок, автобусной духоты, ночных смен и постоянного «девочка, подай», «девочка, вытри», «девочка, не отсвечивай». Из-за всего этого мира, где кто-то покупает новый автомобиль, а кто-то считает, сколько таблеток можно не взять сегодня, чтобы хватило на перевязки завтра.

— Ева, — повторил он уже жёстче. — Выйдите.

— А то что?

Дура. Какая же я дура.

Он сделал ещё шаг. Теперь между нами оставалось меньше метра. От него пахло холодом, дорогим парфюмом и опасным самоконтролем. Он был действительно красив. Несправедливо красив. Из тех, кому природа сначала выдала лицо для обложки, а потом решила уравновесить это характером карающего божества.

— А то, — сказал он тихо, — вы больше здесь не работаете.

Вот и всё. Без крика, без злорадства, без усилий. С тем самым страшным спокойствием, которым богатые люди ломают чужую жизнь между глотком кофе и второй встречей на день.

Я почувствовала, как похолодели пальцы. Мне нельзя было терять эту работу. Нельзя. Никак. Вообще. Но вместо того, чтобы сделать единственно умное — проглотить, извиниться, опустить глаза, — я вдруг увидела своё отражение в стеклянной двери: себя с ведром, его в дорогом пальто, камеры за спиной, люди, которые уже вот-вот поволокут его в красивый зал рассказывать миру о семейных ценностях. И меня сорвало.

Наверное, у каждого человека есть секунда, после которой жизнь делится на «до» и «после». Моя пахла хлоркой.

Я схватилась за ручку ведра.

— Ева! — взвизгнула администраторша.

Поздно.

Я вскинула ведро одним яростным движением — и грязноватая вода полетела прямо в него. На Арсения Воронцова. На его безупречное пальто, белую рубашку, каменное спокойствие. Кто-то вскрикнул, кто-то ахнул, а камера, кажется, продолжала снимать.

Вода стекала с него тонкими струйками по лацканам, подбородку, воротнику. Капала на мраморный пол, который я, между прочим, только что вымыла. Я застыла. Он — тоже.

Лучше бы он заорал. Правда. Лучше бы сорвался, выругался, ударил кулаком в стену, велел охране немедленно вышвырнуть меня в окно. Но он просто смотрел. И в его взгляде было такое ледяное бешенство, что впервые за весь разговор я по-настоящему испугалась.

— Папа!

Все обернулись.

Из боковой двери выбежала девочка лет пяти в жёлтом кардигане, с растрёпанной косичкой и огромными серьёзными глазами. Она затормозила в двух шагах, увидела мокрого отца — и вдруг расхохоталась. Не улыбнулась, не хихикнула, а именно расхохоталась: звонко, заразительно, до икоты.

— Папа мокрый! — объявила она с искренним восторгом. — Папа как из фонтана!

Я моргнула. Воронцов — тоже. А девочка уже подбежала ко мне и спросила заговорщическим шёпотом:

— Это ты его облила?

— Ну… технически да.

— Круто.

Пиарщица, кажется, была готова упасть в обморок. Охрана застыла, потому что, видимо, в инструкции не было пункта «что делать, если дочь босса в восторге от нападения с ведром».

Девочка перевела взгляд на отца и совершенно спокойно сказала:

— Мне она нравится.

О нет. Нет-нет-нет. Только не это.

Я увидела, как у Воронцова дёрнулась челюсть.

— Майя, — сказал он негромко. — Подойди ко мне.

— Не хочу.

— Сейчас.

— Нет.

Она упрямо прижалась ко мне боком, будто я была не уборщица с наклонностью к саморазрушению, а её личный телохранитель. Я стояла с пустым ведром и чувствовала, как реальность окончательно теряет остатки стыда.

Из зала уже доносился шум прессы. Кто-то из журналистов заметил движение в холле. И именно в этот момент откуда-то выскочил Влад — тот самый юркий тип в дорогом спортивном костюме, с микрофоном и лицом человека, для которого чужая катастрофа — это утренний кофе.

Он окинул взглядом мокрого миллиардера, меня, ребёнка, камеры — и в глазах у него вспыхнул чистый продюсерский экстаз.

— Гениально, — выдохнул он. — Просто гениально.

— Влад, даже не начинай, — процедил Воронцов.

Но было поздно.

Влад уже повернулся к журналистам с широкой, хищной улыбкой.

— Господа! — провозгласил он. — Кажется, вы только что стали свидетелями идеального старта нового проекта.

— Какого ещё проекта?.. — пробормотала я.

Он посмотрел на меня почти ласково и добил:

— «Отец ищет маму». Поздравляю, дорогая. Кажется, ты только что вошла в историю.

Я уставилась на него. Потом — на Воронцова. Потом — на девочку, которая всё ещё держалась рядом со мной и выглядела так, будто получила лучший подарок за год.

— Я никуда не вхожу, — сказала я. — Я вообще домой хочу.

— Боюсь, — улыбнулся Влад ещё шире, — теперь всё будет немного сложнее.

Воронцов шагнул вперёд. Его лицо стало совершенно непроницаемым.

— Все в мой кабинет, — сказал он.

А потом посмотрел прямо на меня и добавил:

— А вы, Ева Ланская, даже не пытайтесь сбежать.

Я вздёрнула подбородок.

— А то что? Ещё раз уволите?

На этот раз он усмехнулся. Страшно. Коротко. Без капли тепла.

— Нет, — ответил он. — На этот раз вы мне заплатите за своё представление.

И вот тогда я поняла, что ведро воды было только началом.

Глава 2

Глава 2

Глава 2

Кабинет Арсения Воронцова выглядел так, будто в нём не работали, а выносили приговоры. Стекло, дерево, графит, идеальный порядок и такая стерильная роскошь, что даже совесть тут, наверное,