Чукотские новеллы - Александр Евгеньевич Миронов

…В обычный день, похожий на тысячи других зимних дней, в школу вошел человек. Он остановился у входа, счищая снег с торбасов.

— Что пришел? — спросил Комов, поверх очков всматриваясь в лицо пришельца.

— Дело есть, — ответил тот.

— Ачэргын! — узнал учитель. — Какое дело? Ты подожди, кончится урок — поговорим.

— Нет, сейчас говорить будем, — решительно перебил гость.

Дети с любопытством вслушивались в разговор.

— Говори, — произнес Комов, удивляясь упорству Ачэргына.

Гость внимательно оглядел свои торбасы, смущенно вздернул плечом. Он мялся, видимо не зная, с чего начать. Наконец спросил:

— Помнишь, ты подарил мне хлеб? Я тогда говорил о своей беде, о смерти жены, о детях, и ты мне посоветовал жениться.

Он умолк, выжидающе глядя на учителя. Комов молчал, досадуя за прерванный урок.

— Я нашел новую жену, — продолжал Ачэргын. — Ездил к оленеводам, к чаучу, — у них взял. Она сидит на моей нарте. Я везу ее домой в Чульхен, к своим детям. Скажи, это хорошо или плохо?

— Конечно, хорошо, — ответил Комов. — Теперь никто над тобой смеяться не будет. У тебя будет жена и мать твоим детям. Я очень рад за тебя.

Гость выпрямился, довольный одобрением русского.

— Вот ты говоришь: хорошо… — Голос Ачэргына окреп, — А можешь ты дать мне справку, что это хорошо?

— Нет, Ачэргын, никакой тебе справки не надо. Над тобой смеялись потому, что у тебя жены не было, и ты никак не мог ее найти. Теперь не будут смеяться.

— Хорошо, — согласился гость, — но я хочу, чтобы ты посмотрел мою жену.

Комов задал детям урок, приказал сидеть тихо и вместе с Ачэргыном вышел из школы.

День был пасмурный, серый. Истоптанный снег потемнел. Мохнатые яранги стойбища поседели от инея.

Недалеко от школы стояла толпа, окружая собачью упряжку.

Люди молча расступились, пропуская Ачэргына и Комова к пустой нарте. Ачэргын шел гордо, но у нарты вдруг стариковски ссутулился, растерянно оглядывая окружающих. Толпа загадочно молчала.

— Где жена, Ачэргын? — спросил Комов.

В толпе раздался хохот.

— Так-так, спроси у него, где его жена! — насмешливо выкрикнул кто-то. — Опять упустил жену, растяпа…

Толпа раскатисто гоготала.

Ачэргын стоял подавленный, растерянный, в глазах его билась боль, застыл немой вопрос. Он дико озирался, не находя того, чего искал.

— Где? — выдавил он наконец сквозь запекшиеся от волнения губы.

— Во-о-он, посмотри! — Люди расступились, указывая на дорогу. — Приехал брат твоей жены, посадил ее на нарту и увез в тундру. Он богатый оленщик и, когда узнал, что тебе отдали сестру, очень обиделся. Говорит: ты плохой мужчина, ты негодный муж.

…Ачэргын без промаха бьет пулей в глаз моржа. Он бег песца останавливает метким выстрелом, а ему говорят: «Ты плохой мужчина, ты негодный муж…»

Ачэргын беспомощно посмотрел, куда ему указывали. Вдали мелькала, словно дразня его, черная точка нарты.

— Догоняй! — подзадоривали из толпы.

Ачэргын, кособочась, подбежал к своей нарте и, падая в нее, дико крикнул на собак. Упряжка понеслась, но в противоположную от беглецов сторону: домой, в Чульхен.

Монотонно и однообразно тянулись зимние дни. Богатые соседи все злей и злей шутили над Ачэргыном. Насмешки больно били его, и без того избитого горем и неудачами. Он перестал посещать Яндагай и Лаврентий. Запуганный и забытый, он зверем затаился в своей яранге и возился с ребятишками. Даже на охоту не оставалось времени, да и страшно было выходить, показаться насмешливым людям.

Трое малышей кутались в рваные шкуры. В пологе было холодно, пусто и страшно.

Позднее соседи совсем перестали навещать его ярангу.

Лишь однажды к нему в полог вошла соседка: она любила детей, как любят их все северянки, и пришла ради них. Женщина покормила ребят и уложила их спать. Прибрала полог, поправила моховой фитиль в жирнике, собрала рваную одежду ребят и начала быстро и ловко штопать ее. Работала она молча, даже не глядя на Ачэргына. Молча и одобрительно посматривал на нее хозяин. Если охотник молчит, значит он доволен. И сейчас Ачэргын был действительно доволен. Он почти совсем забыл о своем горе.

Но соседка заговорила, и Ачэргын насторожился.

— Ты все думаешь? — спросила она.

— Думаю… — ответил он, а сам испугался: не начнет ли издеваться эта женщина?..

— Ты все жаловался, что нет жены, — продолжала соседка, — а взял жену и не сумел удержать… Почему?..

Ачэргын сразу умолк, окаменел. За стеной завыла собака, и, вторя ей, заскулил ветер. Пламя жирника вздрогнуло, словно испуганное.

— Плохой ты хозяин, — снова заговорила соседка. — В пологе дети, а ты не можешь ярангу отеплить; видишь, началась пурга, и ветер гуляет по пологу.

Ачэргын взглянул на женщину, и та умолкла, заметив во взгляде его злые зеленые огоньки.

Пурга завыла сильней. Ветер шквалами налетал на ярангу.

— Я не пойду к себе, — сказала женщина: — пурга, ночь: боюсь сбиться с дороги. С детьми лягу.

Ока отложила шитье и легла с детишками, прижимаясь к ним.

Ачэргын долго сидел, слушая плач пурги. Потом загасил жирник и отполз в угол. Лег, укутался в шкуры и постарался заснуть.

Рядом, за тонкой стеной полога, под ветром шелестел снег. Ачэргыну чудился в этом шелесте злорадный шопот людей, насмешки над ним, бедным человеком. Перед ним, как в тумане, всплыло обрюзглое лицо богатого соседа. Оно корчилось в насмешливой кривой улыбке, все приближалось и росло. Ачэргын закутал голову шкурами, но лицо росло и росло, заполняя собой все углы полога. Ачэргын вскакивал, пытался отогнать видение. Оно исчезало, но спустя минуту являлось вновь. Холодный пот выступил на лбу Ачэргына. Он всматривался в темноту, вслушивался в каждый шорох.

Женщина спала. Она дышала ровно и беззаботно. Это начало раздражать его. Мысли его неслись, как злая норд-остовая пурга:

— Спит… Ей и дела нет до чужого горя. А утром уйдет и всем расскажет, какой плохой хозяин Ачэргын. Будет сама смеяться, и люди, как всегда, будут слушать и смеяться над большою моей бедой.

— Э-эх! — метнулся он под шкурами.

Злое лицо соседа уже истерично, надсадно хохотало прямо возле него.

Ачэргын вскочил. Женщина спала… Он осторожно пополз к ней. Нащупал ноги ее, обутые в торбасы, двинулся вдоль тела, тронул грудь и…

— Гха! — придушенно крякнул он.

Удар ножом пришелся в сердце женщины. Она ее вскрикнула, не шелохнулась…

…На рассвете он сам запряг в нарту собак, усадил детей и отправил их в Яндагай, к брату. А сам сел у входа в ярангу, положив на колени винчестер.

На востоке плавно и торжественно нарастали полутени света. Человек сидел неподвижно. Казалось, он вышел в морозное утро и, зачарованный рассветом, присел на