Чукотские новеллы - Александр Евгеньевич Миронов

Когда из яранги напротив вышел сосед, чей образ преследовал его все эти дни, Ачэргын совсем беззлобно посмотрел на него. Но сосед, заметив Ачэргына, улыбнулся и насмешливо кивнул головой.

Ачэргын вскинул винчестер к плечу и, не целясь, нажал курок. Сосед у яранги качнулся, испуганно вскинул руки и, глотая слова, нелепо упал на снег.

Лицо Ачэргына окаменело, глаза смотрели безумно.

На выстрел из другой яранги выскочила женщина. Ачэргын поднял винчестер и вновь нажал курок.

Из яранг выскакивали люди. Ачэргын стрелял на людям и по ярангам…

…В яранге Тынано все испуганно жались к покрытому шкурами полу. Пули с присвистом пробивали податливые стены полога.

— Отец! — заговорил, подползая к старику, старший сын — Таманья. — Надо бежать в Яндагай, в Лаврентий, сказать людям: пусть помогут взять сумасшедшего. Он всех перестреляет.

— Не надо, не надо, Таманья! — с ужасом проговорил отец.

— Тогда дай винчестер, я убью его.

— Нельзя, Таманья! Стрелять в него нельзя… Эта не наше дело. В него вселился злой дух, черным туманом заполнил ему голову. Дело духов теперь, а не людей. Люди не могут…

Старик припал головой к полу, испуганный щелкнувшей пулей.

— Старики не помнят, — минуту спустя продолжал он, — чтобы ораветлян убивал своих. Простой ораветлян этого не сделает. Тут действуют духи. Черный туман, черный туман заполнил голову Ачэргына.

…Медленно тянулось время. Все чаще и чаще в ярангах, конвульсивно вздрагивая, замирали убитые и болезненно стонали раненые. Ближе к сумеркам пуля пробила кругленькое отверстие в стене полога Таманьи на уровне головы старика-отца. Старик судорожно дернул ногами, захрапел и затих.

— Отец! — позвал Таманья, тронув старика за руку.

Отец не ответил.

— Мать! — обернулся парень. — Дай винчестер!

— Нельзя, Таманья… Не дам стрелять… Не серди духов.

— Отец убит. Дай винчестер! — озлился сын и вдруг рывком бросился к выходу.

— Таманья, Таманья!.. — вслед ему дико закричала мать.

Парень бежал, бросаясь из стороны в сторону, падая и подпрыгивая. Ачэргын одну за другой выпустил вслед ему шесть пуль — и не попал. Мороз корежил пальцы стрелка, и пули визжали возле беглеца, не задевая его.

Ачэргын сунул в винчестер последний патрон и вошел в свою ярангу. Бережно положил винчестер на пол. Сел у жирника. Задумался. Рядом лежал застывший труп, женщины.

Злобы на людей у него больше не было. Он должен теперь итти к духам, им дать ответ — и умереть… Но тяжело умирать, когда ни один человек не пожалеет, не вспомнит хорошим словом.

Сняв со стены лучший наряд — белую кухлянку и торбасы, — Ачэргын переоделся. Потом топором изрубил шкурки песцов, порезал одежду и кусочки ее разбросал по полу: так полагается по похоронному обряду. Топором же прорубил в стене полога широкое отверстие (так делают, чтобы вынести мертвеца), взял винчестер и ушел.

…На землю спустилась ночь, немая и торжественная. Сквозь ночь шагал Ачэргын, одинокий, как луна.

Таманья стоял возле стола, отвечая на взволнованные вопросы председателя яндагайского совета Ганнуги:

— Почему стрелял? — допытывался председатель.

— Не знаю. Утром он сел у своей яранги и стрелял во всех, кто выходил. А потом стрелял по ярангам…

Тут же сидел учитель Комов, внимательно вслушиваясь в разговор.

— Эх, вы! — проговорил он, обращаясь к Таманье. — Сами же виноваты: не помогли, затравили бедняка… Надо сообщить в Лаврентий, — предложил он Ганнуги. — Там много русских. Они возьмут Ачэргына.

— А как пойдешь? — развел Таманья руками. — Может, Ачэргын ходит в тундре или в ропаках. Убьет.

— Никто не пойдет, — подтвердил Ганнуги.

— Все равно, нужно ехать в Лаврентий, — решил учитель, — Ты поедешь? — обратился он к председателю.

— Не знаю.

— Ты, я и еще люди, — настаивал Комов, — не страшно. Уговори людей.

…После полудня из Яндагая тронулся длинный собачий поезд. На передней нарте ехали учитель и Ганнуги. Люди молчали, вслушиваясь в тишину: ждали выстрелов, смерти, притаившейся в ропаках, и, только проехав мимо Чульхена, все облегченно вздохнули.

Ачэргын шел по снежной целине, ритмично передвигая снегоступы. Лицо его покрывали суровые, резкие складки. Лишь глаза — черные и чуть раскосые — упорно стремились вперед, высматривая неизвестное.

За тундрой лежали сопки. Они поднимались полого, как спины огромных зверей, и снег на них был похож на белые шкуры медведей.

Ачэргын думал: «Осталось немного. Дойду до могилы жены и лягу в снег. Снег укроет меня от злых людей. Духи примут меня… Духи рассудят, прав ли Ачэргын…»

Лопнул ремень у лыжи. Ачэргын не останавливался, хотя нога без лыжи глубоко проваливалась в снег. Итти стало тяжело и неудобно.

— Здесь! — проговорил он, взбираясь на сопку. — Здесь я положил ее — головой к востоку, ногами к западу…

Он сел, прислонившись спиной к небольшому сугробу. Мороз, ласкаясь, льнул к лицу, щекотал ноздри. Темное небо краями горизонта опиралось на тундру. С неба, подмигивая, словно блестящие глазенки, дружески и одобряюще смотрели звезды.

Ачэргын укрепил приклад винчестера в снег у ступней. Отвязал ремешок от уцелевшей лыжи. Один конец ремешка прикрепил к курку винчестера, а вторым плотно обвязал ступню правой ноги. Выпрямился и вздохнул:

— Жена, иду к тебе, — спокойно произнес он.

И — спустил курок.

СВЯЩЕННЫЙ УМКА

Пришла незабываемая весна Чукотки. Зима еще мохнатилась последними пургами, в звонкие ночи хрустела остатками морозов, искрилась холодным огнем далеких звезд в густой синеве неба.

Но с каждым днем все сильней припекало яркое белое солнце, и в ласковых, нежных лучах его быстро таяли россыпи глубоких зимних снегов.

Яранга Ульхургына готовилась к празднику встречи весны: охотники убирали капканы и пасти, ладили гарпуны, латали байдары.

Задолго до торжества Ульхургын объехал всех родственников в ближайших селениях, и накануне праздника они стали съезжаться в стойбище Энурмын на своих собачьих упряжках.

Ульхургын встречал гостей у яранги, помогал выпрягать собак, расспрашивал о дороге. Гости проходили в полог, в тепле сбрасывали кухлянки.

К вечеру в яранге собрались все гости Ульхургына. Один за другим опорожняли они объемистые чайники с кипятком. Жена Ульхургына — Нэнэут часто подкладывала пахучее моржовое мясо на широкие деревянные блюда…

Когда все насытились, и усталость после долгого пути сменилась негой согретых тел, гости стали рассказывать о новостях своих стойбищ, об охоте, о людях. Запас новостей таял, как снега весной, уступая место преданиям, приметам и поверьям, из рода в род хранимым стариками и сказителями. Сменяя друг друга, мимикой и жестами дополняя скупые слова, рассказчики говорили о хитрых песцах, страшных медведях, могучих моржах и хищных волках Страны голубых просторов.

Три жирника ярко освещали полог. Ближе к жирникам сидели старики, во главе с хозяином и с гостем — шаманом.