Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

подразумевающее опыт послевоенной Финляндии, единственной капстраны, союзной, а во многом и подконтрольной СССР. Теперь стоит вспомнить, что советско-финский опыт включает и болезненную для советских Зимнюю войну, по отношению к которой российское «можем повторить» звучит немного зловеще. Происходящее вообще наполнено самыми невероятными символами – уж взятие российскими войсками Чернобыльской АЭС даже сценаристы категории Б забраковали бы за избыточность. А если играть в закон Годвина, то с поправкой на чередование гласных и согласных, слово «Донецк» выглядит анаграммой от «Данциг».

Но из людей, которые объяснят, чем плоха война, и так можно составить город. Голос, которого сегодня критически не хватает в России – тот, который, осуждая войну, не желал бы при этом поражения страны. Даже в первой чеченской войне, которую тогдашнее общество (по крайней мере, до Буденновска) воспринимало как грязную и несправедливую, и тогдашним медиа и интеллигенции нынешние патриоты до сих пор припоминают их лояльность Дудаеву, а то и Басаеву – даже тогда был Шевчук, который пел в Ханкале, был Бодров, который еще до первого «Брата» интервьюировал во «Взгляде» российских солдат совсем не как врагов, и был, в общем, консенсус, что наши, свои в этой войне – совсем не бойцы Ичкерии, а на Рохлине или на Майкопской бригаде нет ответственности за преступные решения Ельцина и Грачева. Сегодня пацифистское «не стреляй» готовы произнести все, но совсем некому сказать «не стреляй в спину своим», и это, как бы ни ужасала война, все-таки ненормально. Своим в спину стрелять нельзя. Желая удачи военному противнику, ты желаешь смерти своему какому-нибудь знакомому, про которого в горячке событий даже не вспомнишь, что он военный (а их же очень много вокруг на самом деле) – но именно в этих людей упирается любая умозрительная конструкция «про войну», и, разумно противопоставляя власть и общество, стоит помнить, что сосед-контрактник или одноклассник-танкист однозначно принадлежит к обществу, а не к номенклатуре.

Шок первого дня путинской операции чуть отодвинул на второй план главную риторическую фигуру последних недель, когда в ответ на разговоры о возможной войне самые последовательные наши голуби, говорящие на том же языке, что и их ястребы, возражали, что об угрозе войны говорить нельзя, потому что на самом деле война идет восемь лет, с 2014 года. Сейчас, когда Путин развязал войну, куда делась та, восьмилетняя – она закончилась, отменилась? Океания не воевала с Остазией? А если воевала, что началось сейчас? Именно сейчас очевидна несостоятельность этой мифологии про восемь лет войны – но кому до этого есть дело? Лозунги, какими бы справедливыми они ни были, позволяют прятаться за ними от более неудобных вопросов, которых за восемь лет скопилось гораздо больше, чем с той же Чечней в 1994 году, и декларируемое антипутинским мейнстримом «стыдно за Россию» часто оказывается не более чем новым названием зоны комфорта, когда заявленный стыд – такой же партийный аксессуар, как когда-то белая лента на митинге, и упрощенная система взглядов позволяет не думать о том, какой Россия выйдет из этой войны. Любые надежды на позитивные перемены, которые были бы сопряжены с поражением в войне – сделка с дьяволом.

28 февраля 2022

На переговоры к украинцам Путин отправил Мединского, возглавляющего, как известно, Российское военно-историческое общество – может быть, он и «ту самую» речь для Путина писал или помогал писать, в конце концов, кому еще это делать. Есть повод отрефлексировать российскую государственную политику памяти последних лет, точнее, главный ее конфликт, о котором в эти годы старались не говорить прямо, но и не скрывали его, он бросался в глаза – уничтожали «Мемориал», снимали таблички «Последнего адреса», язвили о «миллионах, расстрелянных лично Сталиным» с тех трибун, на которых всегда понятно, о чем можно, о чем нельзя, задвигали Солженицына в нишевые авторы. Исключительное значение 1945 года в официальной российской системе ценностей, превращенное в какой-то момент в полноценную государственную религию (и как раз Мединский один из главных ее жрецов), во-первых, не допускало конкуренции с какими-то другими масштабными национальными трагедиями, а во-вторых – когда работаешь в жанре массового мифа, буквально лубка, очень трудно соединить святость Победы и мрак тридцать седьмого года, когда и там, и там один и тот же Сталин, да и не один Сталин, все одно и то же, и чтобы Победа сияла ярче, тридцать седьмого года должно быть меньше – логика циничная, но понятная, а если ее недостаточно, то любой специалист из того же РВИО объяснит вам, что со всеми перегибами террор и лагеря внесли свой вклад в Победу, а если и не внесли, то Победа как более важная, абсолютная ценность, перевешивает то, что было до нее. Литературный чиновник Ставский, отправивший Мандельштама в лагерь, погиб в бою за Великие Луки, и табличку с «Последним адресом» лучше не вешать на улице Ставского – официальный нарратив подразумевает, что подвиг перечеркивает прежнюю подлость, и позволяет о ней не думать.

Очевидно, так или примерно так конфликт 1937 и 1941 года решают для себя и Путин, и Мединский и много еще кто вплоть до жильцов тех подъездов, которые сами требуют избавить их от табличек. Что ж, наверное, именно на этом примере и стоит описать случившееся в эти дни с Украиной. Их тридцать седьмой – тот, в котором скакали на майдане против москаляки, стреляли по Горловке и не только по ней в рамках АТО, фашиствовали в «Азове», сжигали одесский Дом профсоюзов, но нынешнее «где вы были восемь лет» звучит так же жалобно, как голос российского либерала, борющегося с «Бессмертным полком» с помощью «Бессмертного барака». Либерал кое в чем, конечно, прав, но «Бессмертного полка» ему не одолеть, и отведенная ему роль у обочины бесконечной колонны с портретами – разве что символизировать врага, который бессильно злобствует. Логика, конечно, очень советская, но у нас все советское, и Украина тоже, как верно отметил Владимир Путин. И у Украины теперь сорок первый год, отменяющий тридцать седьмой – как сказал бы классик, «потому что все Твои заветы нарушает Путин чаще нас». Дом профсоюзов – преступление и трагедия, но нет такого уголовного кодекса или нравственного закона, который позволял бы делать Дом профсоюзов из всей Украины. Путин-2022 оказался хуже «Азова», и это не то что как-то оправдывает «Азов», но совершенно точно сводит на нет наше право проклинать украинских нацистов – оно осталось там, в прошлой жизни, закончившейся 24 февраля 2022 года.

Наше право проклинать – чье? Судя по