Последнее слово - Александр Науменко

— Артем, пойми. Это не месть. Это гарантия. Чтобы никто и никогда больше не подумал, что можно безнаказанно сжечь нашу землю. Мы, последнее слово.

Последнее слово в споре, который уже некому слушать.

— Да пошло оно всё, — хрипит Седых из своего угла. — Хоть бы реактор не подвёл. Домой бы дойти.

Домой. Куда? В радиоактивную пустыню на месте Новороссийска? В выжженную гавань Североморска? Наш дом теперь — эта стальная труба. Наш мир, сто восемьдесят четыре метра в длину. И он тоже скоро может кончиться.

18:50. Глубина 450 метров. Позиция пуска.

Мы на месте. Лодка замерла у края континентального шельфа Атлантики, в трёхстах километрах к востоку от побережья Нью-Джерси. Ещё сутки назад это было бы самоубийством, находиться так близко к вражеским берегам. Но теперь нет ни патрулей, ни авиации, ни смысла в скрытности. Только мёртвый океан и тишина разрушенного мира.

Эта точка была заложена в планы ещё до начала дежурства, резервная позиция для «Посейдона», на случай, если мы сможем проникнуть в зону гарантированного поражения. Мы прошли под льдами Канадского арктического архипелага, миновали Гренландию по глубоководным желобам, шли под гидротермальными шумами, маскируя свой след. Двадцать дней скрытного хода, и вот мы здесь. У дверей Америки.

— Открыть внешние крышки шахты номер один, — командует Волков.

— Есть открыть крышки! — повторяет Громов.

Корпус едва заметно содрогается. Я представляю, как там, снаружи, в вечной тьме океана, отходит в сторону огромная броневая плита, выпуская на волю зверя.

— Ввести полётное задание в «Изделие».

— Есть ввод задания!

На моём экране дублируется траектория. Тонкая красная линия, ведущая к побережью. К Нью-Йорку, Вашингтону, Бостону. К финансовому и политическому сердцу страны, которая уже, возможно, не существует.

— Командир, — говорю я, и мой голос кажется мне чужим. — Задание введено. Расчётное время хода аппарата до цели, два часа тридцать пять минут.

Волков кивает.

— Старпом, ваш ключ.

Никитин подходит к специальной панели. Вставляет свой ключ. Поворачивает.

— Ключ на старт, — докладывает он.

— Мой ключ, — делает Волков то же самое.

Загорается последняя, самая страшная лампочка на пульте Громова. «Пуск разрешён».

— «Молния», пуск, — говорит Волков.

— Есть пуск!

Громов нажимает на кнопку.

Нет ни рёва, ни взрыва. Только глубокий, низкочастотный гул и мощный гидравлический толчок, который вжимает нас в кресла. Словно от лодки оторвали огромный кусок плоти. На сонаре видно, как массивный объект беззвучно отделяется и устремляется в бездну, набирая скорость. Пятьдесят узлов. Пятьдесят пять. Он уходит.

В центральном посту воцаряется абсолютная тишина. Мы сделали это. Перешли последнюю черту.

21:25. Глубина 500 метров. Уходим на север.

Два с половиной часа мы шли в полной тишине. Никто не проронил ни слова. Каждый думал о своём. Я закрыл глаза и пытался не представлять. Но мозг, этот проклятый предатель, рисовал всё в мельчайших деталях.

Я видел, как «Посейдон», это копьё бога войны, несётся на километровой глубине, недосягаемый, невидимый. Как его автономный интеллект сверяется с картой рельефа дна, огибая подводные каньоны и хребты.

Я видел, как он достигает точки. Сто пятьдесят километров от побережья. Глубина восемьсот метров.

Я наблюдал, как срабатывает детонатор.

Под водой не бывает гриба. Там происходит нечто более страшное. Мгновенное испарение миллионов тонн воды. Образование газового пузыря диаметром в два километра, который с немыслимой силой выталкивает толщу океана вверх. А потом, под давлением в сотни атмосфер, эта полость схлопывается. И рождается волна.

Это не просто волна. Это стена воды высотой в сотни метров у эпицентра, которая несётся к берегу со скоростью реактивного самолёта. Акустические датчики фиксируют колебания. Не сейсмические, но гидроакустические волны сверхнизкой частоты, распространяющиеся через океан.

Я представил себе огни Нью-Йорка. Миллионы окон, за которыми ещё несколько часов назад текла жизнь. Люди спали, любили, боялись, надеялись. Они думали, что пережили самое страшное, ракетные удары где-то там, далеко. Они не знали, что смерть идёт к ним не с неба, а из океана.

Первой пришла ударная волна, прошедшая сквозь земную кору. Сейсмический толчок, который разрушил фундаменты зданий, порвал мосты, обрушил окончательно тоннели метро. А вскоре на горизонте появилась она. Чёрная, как сама бездна, двадцатиметровая стена воды, увенчанная радиоактивной пеной.

Я мысленно видел, как она обрушивается на Манхэттен. Как небоскрёбы, эти символы человеческой гордыни, складываются, как карточные домики. Как вода врывается на улицы, превращая их в бушующие каньоны, унося с собой миллионы жизней, что смогли выжить после первых ударов. Бетон, сталь, надежды. Волна не останавливается на побережье. Она идёт вглубь. На двадцать, тридцать, пятьдесят километров, смывая цивилизацию с лица земли, оставляя после себя лишь солёную, отравленную пустыню.

Миронова вырвало прямо на палубу. Никто не обратил внимания. Каждый был заперт в своём собственном аду. Громов сидел, обхватив голову руками. Его плечи мелко дрожали. Ерёменко смотрел в одну точку невидящими глазами. Даже на гранитном лице Волкова, казалось, проступили новые, глубокие трещины.

— Гидроакустические сенсоры, — хрипло произнёс Никитин.

На отдельный монитор выводились данные с донных станций. И вот оно. Тонкая линия, до этого почти прямая, резко дернулась вверх, превращаясь в яростную, сумасшедшую кардиограмму. Амплитуда зашкаливает. Частота, в диапазоне подводных взрывов.

— Зафиксирован гидроакустический импульс, характерный для подводного ядерного взрыва, — сообщил оператор. — Энергия… соответствует многомегатонному заряду. Цель поражена.

Мы смотрели на эту пляшущую линию. Это была эпитафия. Наша подпись под приговором. Мы не просто выполнили приказ. Мы поставили точку в истории человечества.

23:50. Глубина 400 метров. Скорость 10 узлов.

Два часа мы шли в тишине, нарушаемой лишь приказами по смене курса. Мы уходили на север, в ледяные объятия океана, который мы только что превратили в оружие. Два часа каждый из нас переваривал содеянное.

— Куда мы идём, командир?

Голос Миронова был тихим, лишённым всяких эмоций. Он выгорел.

Волков медленно повернулся. Капитан обвёл взглядом центральный пост, задержавшись на каждом лице. В его глазах больше не было стали. Только усталость, глубокая, как сама впадина Пуэрто-Рико.

— У нас есть последний приказ, — ответил он. — Директива «Последний Берег».

Волков сделал паузу, словно взвешивал каждое слово.

— Следовать