Беспощадный целитель. Том 7 - Константин Александрович Зайцев

тихо, так, что слышал только я. — Я не знаю, что в тебе сидит, парень, но я видел твои глаза вчера на жеребьёвке. Держи это закрытым. На охоте кровь пьянит. Не дай ей напоить то, что в тебе спит. Разлом творит с астральщиками плохие вещи, если у них слабый контроль.

Он видел. Он охотник, а охотник чует хищника, даже когда тот в чужой шкуре. Я кивнул. Не стал делать вид, что не понял. С Хантом это бы не сработало.

— Постараюсь.

— Старайся хорошо. — Он отвернулся. — Ваш егерь вон тот. Идите и да прибудет с вами Свет.

Наш егерь стоял чуть в стороне от прочих, и я отметил его раньше, чем мы подошли. Немолодой, жилистый, в потёртой кожаной куртке с гербом графства на плече. Лицо обветренное, изрезанное, как старое дерево, глаза спокойные и пустые той особой пустотой, какая бывает у людей, проведших в разломах больше времени, чем среди людей. Я знал такие глаза. У Ханта были такие же. У меня, в прошлой жизни наверное, тоже. На бедре — широкий тесак, на поясе — связка меток и сигнальных амулетов. Он не выглядел дворянином и не выглядел слугой. Он выглядел тем, кем был, — человеком, который ходит туда, откуда другие не возвращаются, и возвращается.

Он молча оглядел нас, одного за другим, без интереса, как пересчитывают скот перед перегоном. Эйра. Лина. Алиса. Я. И — Дэмион.

И вот тут что-то произошло.

Дэмион шёл последним, замыкая, как привык. Поравнявшись с егерем, он чуть наклонил голову — на палец, не больше, движение, которое заметил бы не всякий. И произнёс что-то тихое, короткое. Имя или приветствие, я не разобрал, да и не нужно было.

Егерь ответил так же тихо, не разжимая толком губ. Я стоял близко и расслышал.

— Жаль, что так вышло с твоим отцом, парень, — сказал он. — Хороший был егерь. Из лучших. — Обветренное лицо его на миг смягчилось, как смягчается у старых людей, когда они вспоминают мёртвых, которых уважали. — После турнира заходи. Нэнси узнает, что ты был в городе и не зашёл, — мне же первому и влетит. Испечёт твой любимый пирог. Тот самый с вишней.

Дэмион не ответил. Только наклонил голову ещё на палец — ниже, чем здороваются, ровно настолько, насколько благодарят. И всё. Лицо его осталось ледяным и жестким, закрытым на все замки, как и всегда когда он готов вступить в бой. Но я, стоявший рядом, видел, чего ему стоило это короткое «ниже на палец».

Вот значит как, этот старик был хорошо знаком с отцом Кросса. И вот теперь сын погибшего егеря снова входил в разлом. Мимо человека, который знал его отца и помнил его самого мальчишкой, для которого пекли пирог с вишней. Я ничего не сказал. Тут нечего было говорить.

Егерь повёл нас к разлому.

Мы спускались по выбитой в камне тропе, и с каждым шагом небо за спиной тускнело, а впереди разгорался тот мутный, неправильный свет, какой бывает только на изнанке. Стены прохода покрывал иней, который не таял, и редкие наросты кристаллов, в которых отражалось не наше солнце. Воздух густел, давил на уши, пах металлом и холодом. Чёрное солнце в груди потянулось навстречу, заворочалось, проснулось окончательно. Дома. Оно чувствовало себя дома.

По дороге вниз я в последний раз оглядел тех, с кем нас свёл жребий. Двадцать вторую я уже знал — Крампф, Рольф, шестеро сытых дворянских щенков, привыкших брать числом и связями. А вот третью команду нашего потока я разглядел только теперь, на спуске, когда егеря разводили нас по рукавам. Невзрачные. Серая форма без герба, пятеро тихих ребят, держались кучно и не задирались — школа из тех, что приехали не побеждать, а не опозориться. С виду самое слабое звено потока. Если считать по уму, вылетят они: им не взять добычи против нас и против барона. Но изнанка не считает по уму. В разломе слабейший иногда возвращается, а сильнейший остаётся кормить тварей. Я видел это слишком часто, чтобы списывать серых со счетов раньше заката.

Команда подобралась. Я видел, как изменились лица — даже Лина перестала ёрничать, даже Эйра отбросила последнюю светскую корку. Здесь, на пороге чужого мира, мы были не дочь криминального клан, не уличная девчонка и отбросы из самой слабой школы. Мы были пятеро живых против всего, что ждало в темноте. И это, как ни странно, было честнее всего, что мы знали наверху.

Егерь привёл нас на развилку — три прохода уходили в разную темноту, и у входа в каждый горел холодный сигнальный знак.

— Ваша точка, — сказал он. Голос оказался под стать лицу: сухой, без интонаций. — Другие две команды уведут в другие рукава. Сойдётесь вы или нет — воля разлома и ваша. До заката. Знак сбора почуете по метке, я её вешаю над выходом. Заплутаете — идите на холод, холод всегда к выходу. Идёте вглубь.

Он отступил, пропуская нас. Команда двинулась первой. Дэмион шёл предпоследним, я замыкал. И когда Дэмион поравнялся с егерем у входа в проход, тот заговорил снова — тихо, только для него, глядя в темноту, а не на парня.

— Левый рукав, — сказал он одними губами. — Через двести шагов развилка, держитесь левее. Там, где иней синее. Гнездо непуганое, никто туда не лазил. Возьмёте чисто, если не будете шуметь. — Пауза. — Я по правилам вас вести не должен, и не веду. Но твой отец однажды вытащил меня с того света, парень. Долги такого рода в разломе не списываются. Считай, отдаю часть. Береги своих и помни у тварей, что тут обитают жесткие перья, но слабое брюхо.

— Спасибо. — Дэмион чуть кивнул. Егерь отвернулся и пошёл назад, к свету, к остальным потокам, к графским делам, ни разу не оглянувшись.

Дэмион поймал мой взгляд. Понял, что я слышал. Лицо осталось бесстрастным, но он чуть качнул головой — не отрицая, а будто прося не делать из этого истории. Я не стал. Только кивнул. У каждого свои мёртвые и свои долги, и человек, чей отец оставил после себя такие долги, что их отдают сыну спустя годы, — это хороший человек, что бы он сам о себе ни думал. Я пошёл к левому рукаву, туда, где иней синее, как и сказал старик.

За спиной остался свет. Впереди ждали добыча, кровь и