Путь Строителя 14 - Алексей Ковтунов

— А чего ж ты тогда идешь, раз брехня?

— Ну а здесь что делать? — бородатый пожал плечами без всякой обиды. — Без работы на пустой каше я уже пухнуть начал. Брехня, не брехня, а ноги дармовые, дойду и погляжу.

Корш слушал, кивал в нужных местах и раскладывал услышанное по папкам. Зверье и спасительная армия легли в слухи, стройка со сказочной оплатой туда же, а по-хорошему просилась она и в бред, шесть медяков в день считались потолком даже в Северане, и кто в здравом уме станет платить землекопу больше? Для себя он отметил другое: о деревне Порог говорил каждый второй костер, причем с нескрываемой и даже жадной надеждой. Так о разоренных дырах не говорят.

На второй ночевке он все-таки не выдержал. Дождался, пока обозники усядутся к котлу, подошел к телеге, подбил клинья и затянул крепление как положено. Возился в темноте на ощупь, зато глаз отпустило сразу, будто занозу вынули. Хозяин телеги утром долго ходил вокруг колеса, скреб затылок и вслух благодарил дорожных духов, а Корш стоял в сторонке и делил с духами заслуженную славу. Пусть их, духов не жалко, зато катится теперь ровно.

К исходу третьего дня дорога завернула к реке, и обоз по одному потянулся через мост, если это сооружение еще имело право так называться. Бревна прогнили насквозь, перила держались на честном слове и паре гвоздей, а мелкая безобидная речушка внизу терпеливо ждала своего часа.

Занятно, что глаз у Корша даже не дернулся, видимо, путь Порядка, взглянув на это сооружение, понял, что исправлять тут нечего, сдался и отвернулся. Зато мост стал первым пунктом, который полностью совпал с отчетами, и Корш испытал к гнилым бревнам что-то вроде благодарности, хоть какая-то бумага в этом деле не соврала.

Вот только потом дорога вывернула из-за перелеска, и впереди показались разрушенные штурмом стены. Точнее, должны были показаться, это в отчетах они числились разрушенными и наспех залатанными бревнами. Корш вгляделся, помолчал и мысленно перенес в папку с бредом еще пару листов.

Стены преспокойно стояли, свежие бревна стояли ровным рядком и тянулись они вокруг деревни, которую бумаги называли вымирающей. Вокруг копошились люди, поодаль ровными рядами белели шатры армейского лагеря, у загонов блеяли сытые бараны, и вся эта картина никак не желала складываться с формулировкой «население бедствует и нуждается в незамедлительной помощи». Жизнь тут кипела так, что брызги летели. Впрочем, если бы не кипела, его бы сюда и не отправили.

Задание у Корша было четкое: вычислить того, кто обворовал отпрысков знатных родов. Казна армии не пострадала ни на медяк, это в бумагах подчеркивалось отдельно, зато пострадали фамильные перстни и туго набитые пояса господ рыцарей, а за своих отпрысков знатные рода способны устроить головную боль кому угодно, хоть министру.

Самому Коршу на переживания благородных семейств было глубоко плевать, но начальство настаивало разобраться побыстрее, а ему и в удовольствие, распутывать клубки и наказывать виновных он любил больше всего в своем ремесле. Жаль только, клубок на сей раз обещал выйти до обидного простым.

Виновен, скорее всего, тот, на кого указали еще в заявлении, деревенский мастер, жулик по имени Рей. Загвоздка в другом: деревенские оказались на удивление подкованными и мастера своего не выдали, отгородились грамотами и заказом местного лорда, и вот по каким причинам целая деревня встала стеной за вора, это уже вопрос поинтереснее.

В этом тоже стоит разобраться, и вполне вероятно, что в кандалах отсюда поедет не только жулик Рей, но и подельники. Будь то хоть староста, хоть люди лорда, Коршу без разницы, полномочий у него хватит на всех, и даже сам лорд этих земель не перевесит заключение особого дознавателя, дело уйдет прямиком в столичный суд.

Размышления оборвались сами собой, вся колонна вдруг замерла, и Корш не сразу сообразил, что стоит вместе со всеми и смотрит, приоткрыв рот. Обоз выполз на пригорок, и деревня открылась целиком. Над частоколом поднимались башни, и на площадках угадывались махины, смахивающие на баллисты, а массивные решетчатые ворота сидели в стене так основательно, что рассчитаны были явно не на телеги с сеном. Да и помимо этого глазу дейтвительно есть, за что зацепиться.

Собранная из отчетов папка с фактами пустела на глазах, и Корш с тоской подумал, что заключение по этому делу придется писать с чистого листа. С другой стороны, чистый лист он всегда любил куда больше исписанного чужими глупостями.

Приняли их буднично и без подозрений, у ворот стражник с дощечкой пересчитал прибывших, уточнил у каждого, по какому тот делу, и мужиков, пришедших наниматься, отправил к навесам у стены, где дымили котлы. Там каждому, не требуя ни имени, ни платы, налили миску густой похлебки, и в похлебке лежало настоящее мясо, кусками. Толпа притихла над мисками, кто-то долго нюхал, выискивая подвох, бородатый скептик так и застыл с ложкой на весу, и по его лицу было видно, как рушится его картина мира. Корш же ел молча и делал пометки. В Северане дармовой считалась пустая каша, и за ней стояли по полдня, а в столице, к слову, дармовыми не бывают даже объедки.

— Жилья в деревне пока нет, сразу предупреждаю, — объявил мужик у котлов. — Бараки забиты, новые строятся. Кто хочет заработать, работа есть на стройке, найдется для любых рук. Ночевать пока под навесами или у кого палатка имеется. Ворота на ночь закрываются, чужим и безработным в деревне не ночевать, порядок такой.

Порядок Корш оценил, слово было из его любимых. Наутро прибывших собрали на пустыре и начали разбирать по бригадам, а спрашивали при этом просто: что умеешь. Корш на такие вопросы отвечал пожатием плеч и словом «ничего», для его целей чем незаметнее, тем лучше. Тех, кто умел обращаться с деревом, увел немногословный мужик со скупой улыбкой, при нем крутился однорукий паренек, покрикивал на нерасторопных и, судя по всему, чувствовал себя при деле.

Часть народу потянулась за здоровенным мастером, который орал так, что вздрагивали лошади у обоза, но про его бригаду тут же зашептали, что орет он не со зла, кормят там от пуза и вообще надежно, так что желающие нашлись быстро. Потом объявили набор туда, где льют жидкий камень, пообещали по десятке медяков в день и кормежку, и остаток толпы размело в одно мгновение, рядом осталось стоять человека три, самых нерешительных.

— А ты